…размышляла над высказываниями на прошлом семинаре…

Было время, я думала, что писать по плану – это тоже самое, что лишиться крыльев и втащить себя в ограниченное пространство. И думала я так достаточно долго – годы, даже почти два десятилетия, исписав себя при этом в песнях, которых написалось более двух сотен, в журналистских статьях и сценариях для передач. Но потом, после спецкурса по стратегическому планированию, я вдруг осознала, что планирование – это всего лишь упорядочивание. И это творческий, очень творческий процесс, в котором ты ясно видишь цель, к которой идёшь. Ведь, что такое цель – это та точка, к которой ты движешься. Нет точки – не понятно, куда идти. И это «куда» швыряет тебя по дороге влево-вправо. А это уже похоже даже не на скитание, а на шатание и даже заблуждения. Блуждаешь, блуждаешь, и заблуждаешься вконец.

Куда колея выведет – это, возможно, и творческий процесс.

А если попробовать разобраться в том, что такое творчество?

Ведь у всего-всего есть определения. Жили бы мы до нашей эры, возможно, пришлось бы строить свой первый корабль-каравеллу-барк. Но имея такой багаж опыта всемирной мысли – грех не пользоваться им. И пользоваться им тоже надо с умом – накопить в себе, преобразовать, тогда, мо-ожет быть, что-то своё начнёт появляться. Я вот за прошедший месяц прочитала произведения троих совсем разных писателей – Маканина, Прилепина и нашего Серебрянского. В восторге! От того, что «ядрёно» пишут, не обывательски. Думаю, у них, конечно, нет уже проблем со «складыванием» слов в предложениях. Задача их – показать накопившееся, выплеснуться – потому как держать в себе это уже в силах. И что-то мне подсказывает – и они планировали, вешки расставляли.

Если кто захочет почитать вышеназванных – я на Гугл-диск закачала. Если у кого-то не получается туда зайти, напишите, скину.

Свой первый роман «Небо на ниточке» я писала, составляя из дневниковых записей и это тоже планирование. А роман «Потерянное имя» уже писался по плану, и было легко и, что важно, достаточно быстро.

Поэтому мой совет – не бойтесь планировать. Распишите вначале характеры всех действующих лиц. Определите их по кругам: кто чаще фигирирует вокруг главного героя, кто реже. И план повествования сам вырисуется. А ещё на этом этапе можно поиграть – закрутить композицию не линейно, а по-другому. Сформировать «переломные» места.

Я делюсь своим опытом. Может, и ещё кто-то поделится. Буду рада, если это обсудим. На то и учимся.

И ещё. Там же на гугл-диске закачаны статьи и наблюдения по писательству – пользуйтесь.

Салам, бола! Поговорим?

Я вопрошаю к тебе — заглядывающий в будущее малыш. Ты смотришь на меня глазами того, кто был в тот день с тобою рядом, из далёкого вчера меня впуская в маленький квадратик фотокарточки. Cделана она относительно давно, но  распечатана, быть может, вчера в фотосалоне, что ближе к твоему дому. Ты уже не сидишь вот так, скрестив пяточки, и утопая в мягком одеяле, поддерживающим пока ещё не окрепшую твою спину. Твои маленькие ножки уже исходили тысячи километров дорог. Хотя, ещё не настолько много, чтобы снова вот так сесть – удивлённо, но открыто глядя на своё прошлое.

Твои пухленькие ручки уже обнимали не одного человека в этой жизни, начиная с мамы, бабушки. Твой взгляд, забравшийся в две сочные черешенки, сквозь тонкую кожуру которых просвечивает белая косточка зрачка, притягивает меня своею тайной:

— Кто-о-о ты?..

Девчоничий наряд выказывает маленькую модницу, кружавчиками, рюшечками и деликатными пуговками подчёркивая будущий стиль. В моём детстве не было таких платьев…

Но взгляд твой – мальчугана, немного обиженного на проделки взрослых.

Мне кажется, ты плачешь. Бола, тебя обидели, или ты только что проснулся, а взрослые решили поиграть с тобой, как с куклой – наряжая, щёлкая перед тобой затвором фотокамеры?

Стучится в подсознанье противоречие – «тебя переодели? Ты исполняешь чью-то роль?»… Мальчишка – в платье девочки – да, ну…

У тебя мило торчат ушки, особенно правое. Может быть, в школе злые языки не раз напоминали об этом. Но, непременно находился тот, кто защищал тебя, и был рядом всегда. Он очень похож на тебя. Но и ему доставалось.

У тебя очень красивые брови – радугой, птицей, изгибом линий вершин… Ты — дитя, коронованное величием гор, потому в твоём характере есть стремление к достижениям. Тебе с самого рождения улыбается перевёрнутый вверх рожками месяц, и ты несёшь по жизни эту лунную улыбку. Восточное дитя. Ты – гордое дитя.

« — Что понесёшь по жизни?»

«- Память предков…»

«- А кем ты будешь?…»

«- Я уже стою на том пути, который – бесконечность. И лью слова на ткань бумаги, и – пою… Пою словами, наполняющими смыслом…».

Широкий лоб не тронут пусть морщины. А волосы пусть пахнут льном и маком, чтоб самый близкий, дорогой твой человек, приникший к твоему покою, сумел любить тебя единственной любовью.

Салам, бола! Ты кто?

Я тайну эту не предугадаю.

Не для меня – угадывать. Бесцеремонно мнением своим вторгаясь в назначение чужое. Угадывание, по мне, сродни обману. Обману самого себя. Как будто бы от этого мир станет лучше. И я не знаю – кто ты. Я-не-зна-ю.

Но, непременно, ты есть — человек с желаниями, взглядами, мечтами. То — данность. Ну, как могу тебя сравнить я с кем-то, навязывая представление о том, кем будешь ты?!

И мы с тобою взглядами столкнёмся.

Случится это скоро.

Я скажу: — Салам, бола!

И улыбнусь.

И пожелаю счастья.

А после отвернусь.

У каждого своя дорога.

Мне снился сон-потоп: со стен слезала шкура обоев. Старые слои – все, вместе с газетами и штукатуркой. И мы сидели – почему-то вчетвером: я, мой муж и два актёра из кинофильма, и ужиная, делились мнениями – что с этим делать.

Парсуна моего окна. Картина поздней осени. Палитра ноября.

За моим окном живёт вяз. Кто из нас троих здесь появился раньше – он, окно или я? Конечно, он. Маленьким росточком его, как и все деревья Алма-Аты, кто-то бережно посадил около Ташкентского тракта.

Мы с ним познакомились не так давно, и пятнадцати лет ещё нет. С тех пор только ему позволительно подглядывать за мной. И если наши взгляды пересекаются, мы болтаем с ним на нашем транснейрометоязыке – так, ни о чём, и, одновременно, обо всём.

Вот и сегодня:

— Привет…

Он уже приготовился к долгому зимнему сну, и потому вяло взирает вокруг, несколько стесняясь своей наготы, выказывающей прозрачную пасмурную палитру своих одежд цвета сепия. И только несколько стойких медных листочков слегка колышутся, будто морзянкой выстукивая ритм дня.

О буйстве красок ли, о играх с ветром ты видишь свой предзимний сон? Ты весь – мечта, застывшая, как изваяние. И — в ожидании падающего на тебя неба. Оно вот-вот притянется к тебе обманно, тяжёлым пухом снега обнимая.

Мы беззащитны все в моменты ожиданий.

Взгляд тянется к нему – аспидно-серому. И задумываешься – зачем оно так с нами, со всеми?!…

Сиена и умбра жжёная, и бронза, латунь, и медь… У этой палитры тоже есть оттенки веры, надежды, и тихой, немой эйфории, на цыпочках…

Оно – небо  – умеет всю эту палитру смешать, притягивая и отталкивая, обрушиваясь гневом и восхищая. И ты стоишь, запрокинув взгляд к отточенным граням небесного сапфира, что будто держит в открытых ладонях Ратна Баху. И оно — небо – улыбается тебе васильковыми глазами. И ты опять в недоумении: — Кто Бог мой?

А он сутулит спину, и растворяется в покоях лазури.

…Теперь же оно в защитном хаки. От кого эта защита? От людей?

Они вокруг. Между деревьями. Между домами. Между машинами.

А деревья, подобно Атлантам, держат эту веру. И ты, мой вяз…

Помнишь, ты позвал меня рассмотреть, как лопаются твои набухшие почки, и проклёвывается листок. Может быть, вон тот, или этот…

Тогда ты требовательно разбудил меня, стучась веткой в окно, приглашая не упустить момент отсчёта истины, и вопрошал:

— …Хочешь, листья застать врасплох? Когда почка набрякшая лопнет, и отпустит в надрыве, в вопле горло дерева: — Вдох! Вдох!… Ах, мгновение… Сердце шёпотом начинает отсчёт дням. Чтоб родиться листку – почка лопнула. Век ушёл – чтобы жить нам. И мы уйдём… Будет ветер ласково обнимать на деревьях мох… И однажды весной, в Пасху, кто-то листьев заметит вдох.

Теперь же, круг замкнулся, и небо-художник размахивает кистью с красками фуксии, спаржи. Замазывая охрой проглядывающий оливковый, готовясь все цвета парсуны моего окна смешать в бледно-чёрный бистр, и после, наконец, впустить гармонию белого, втянувшего, впитавшего в себя всё.

22 ноября 2014

Чья она – точка зрения, если смотреть на жизнь из вечности? Всё перемолото и просеяно. Семя взрастило сегодняшний рассвет. А в нём тоже точка зрения на будущее. Моя? Твоя? Невзрачное или светлое? Чужое или твоих внуков?

Вот человек задаётся этими вопросами, но к кому они обращены? К вечности или к самому себе? Подобно психу, я веду этот внутренний диалог с самой собой. Не потому что «поговорить не с кем», а потому что в разговоре с таким же как ты в силу вступают законы ритма, времени, пространства. Но они, как правило, не стыкуются. Ведь не заговоришь с первым встречным. А тот, кто тебе нужен — он или она — возможно, где-то там, на другом конце города, страны, планеты. И встречи оказываются мимолётными, не предполагающими даже погружения друг в друга. Столкнулись взглядами — ширк, как куртка о куртку — и мимо.

Потому каждодневный диалог — профанация диалога. Ты сам в себе только можешь быть предельно честен.

Вот и здесь… я пишу, не видя собеседника, и потому не правлю, высказывая себя. Так честно. Буду править — буду врать. А враньё самому себе — это самое гадкое. Иначе тогда и жить не стоит.

Так и продолжается каждый день – диалог с ним или с ней. А точнее – с кем?

С жизнью? Скорее, нет. Со смертью. Жизни диалог не нужен – она никогда не констатирует. Она диктует. Ей вступать в диалог незачем. Она сама – монолог.

Диалог подводит к черте, к выводу, к выходу…

Может, поэтому перед уходом человек «открывается»? Получается, ему не давала открыться жизнь? Зачем тогда она, если так лжива её суть?

Сегодня писала письмо своей очень хорошей знакомой, которая переехала жить из Казахстана (с Байконура) в Россию, там — у неё на руках умирает отец. И Ирина остаётся там. Что это? Её осознание миссии? Её назначение? Но почему оно заточает её свободу? Или я понимаю под свободой что-то не то?

Для меня внутренняя свобода неотделима от внешней. Только так ты можешь быть самим собой.

Каждый человек по-своему понимает то, что его окружает. Один при этом указует, другой наказует, третий исполняет указы, четвёртый не подчиняется, пятый бездействует, шестой противостоит, седьмой, восьмой…, сотый, шести миллионный, шести миллиардный…

Все и всё склоняется к действию, действие к назначению, назначение – к миссии, миссия – к пониманию, понимание – к знаниям, знания – к образованию, образование – к семье, семья – к встрече двоих.

А если исходить не от слова «всё», а от слова «все»?

«Все» делятся на возрасты, места проживания, уровни общения, уровни понимания. Эти градации идут по горизонтали. Понять одному другого — означает «принять»: взгляд, мнение. Принять – т.е. впустить в себя.

Многих ты способен впустить в себя? А «впустить» — это как?

Размышляя над этим, мне не приходило в голову, что я занимаюсь ерундой, я осознавала одно – хочу понять себя. Это и есть мой смысл жизни.

Кто-то спросит: «Ну, узнаешь, постигнешь, а дальше-то что?»

И тут пришло осознание – всего не познать, не постичь, даже если жить тебе тысячи лет.

— Ты ничего не путаешь?

…Возможно, путаю: абсолютное понимание, постижение сравнимо со всемирным мозгом, если таковой есть. Это миссия Миссии, а не обычного человека, тем более, женщины. Так уж повелось, что мировые назначения касаются в основном мужчин. Это за мужчиной стоит сила воли, логика. Но у женщины есть выносливость, красота. Вот и конфликт. И он тоже сводится к встрече двоих.

Вот и основа миропонимания – «история двоих».

Но это не одна-единственная история. Это истории конфликта, в которых  один указует, другой наказует, третий исполняет указы, четвёртый не подчиняется, пятый бездействует, шестой противостоит, седьмой, восьмой…, сотый, шести миллионный, шести миллиардный…

И эти истории вне повторений, потому как их разделяют годы, страны, взгляды, мнения.

Эта история началась первого ноября две тысячи четырнадцатого года.

Но любое начало – это конец чего-то предшествующего. Поэтому правильнее будет начать с конца.

…Скрипя и перестукиваясь, словно переговариваясь и ворча, колёса повозки тащили свою тяжёлую поклажу из бесформенных тюков, нагромождений деревянных табуретов, шкафа, ещё каких-то досок, и, еле видимых среди всего этого скарба, троих пассажиров: сутулого возничего, понукающего уставшую лошадь, женщины, укутанной в старую вязаную шаль, укрывающую всё её скрюченное немощное тело от пронзающего ещё холодного весеннего ветра, и грудного ребёнка на руках пассажирки.

Дочь с внучкой уехали на Бали. На целых полгода. Зимовать. Какими я их теперь увижу?… Но, возможно, это её — дочери — миссия?

1 ноября 2014 — О ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ МИССИИ: 1 комментарий

  1. Станиславаon 12.09.2015 at 19:19 пишет:ПравитьПрошёл почти год, как мы уехали за экватор. Когда-то мои деды и бабушки перекочевали в Казахстан. Потом кочевать пришлось уже тебе, с нами двумя.. Бесформенные коробки… Проще не распаковывать, потому что не знаешь, когда снова нужно будет переезжать. А теперь уже я с крохой. Оседлость не в нашем роду. Мы — не цыгане, нам, всё же, хочется ощущения своего дома. Но путь к нему обмотал всю Землю ниточкой. И через корни дом искать не получится ))) Когда корни и в Казахстане, и в Италии, и в Сибири, и на берегу Дона, то хочется чтобы дом просто был. Не столь важно где. Там где спокойно и можно больше не держать книги в коробках.

Каждый человек по-своему понимает то, что его окружает. Один при этом указует, другой наказует, третий исполняет указы, четвёртый не подчиняется, пятый бездействует, шестой противостоит, седьмой, восьмой…, сотый, шести миллионный, шести миллиардный…

Все и всё склоняется к действию, действие к назначению, назначение – к миссии, миссия – к пониманию, понимание – к знаниям, знания – к образованию, образование – к семье, семья – к встрече двоих.

А если исходить не от слова «всё», а от слова «все»?

«Все» делятся на возрасты, места проживания, уровни общения, уровни понимания. Эти градации идут по горизонтали. Понять одному другого — означает «принять»: взгляд, мнение. Принять – т.е. впустить в себя.

Многих ты способен впустить в себя? А «впустить» — это как?

Размышляя над этим, мне не приходило в голову, что я занимаюсь ерундой, я осознавала одно – хочу понять себя. Это и есть мой смысл жизни.

Кто-то спросит: «Ну, узнаешь, постигнешь, а дальше-то что?»

И тут пришло осознание – всего не познать, не постичь, даже если жить тебе тысячи лет.

— Ты ничего не путаешь?

…Возможно, путаю: абсолютное понимание, постижение сравнимо со всемирным мозгом, если таковой есть. Это миссия Миссии, а не обычного человека, тем более, женщины. Так уж повелось, что мировые назначения касаются в основном мужчин. Это за мужчиной стоит сила воли, логика. Но у женщины есть выносливость, красота. Вот и конфликт. И он тоже сводится к встрече двоих.

Вот и основа миропонимания – «история двоих».

Но это не одна-единственная история. Это истории конфликта, в которых  один указует, другой наказует, третий исполняет указы, четвёртый не подчиняется, пятый бездействует, шестой противостоит, седьмой, восьмой…, сотый, шести миллионный, шести миллиардный…

И эти истории вне повторений, потому как их разделяют годы, страны, взгляды, мнения.

Эта история началась первого ноября две тысячи четырнадцатого года.

Но любое начало – это конец чего-то предшествующего. Поэтому правильнее будет начать с конца.

«…Скрипя и перестукиваясь, словно переговариваясь и ворча, колёса повозки тащили свою тяжёлую поклажу из бесформенных тюков, нагромождений деревянных табуретов, шкафа, ещё каких-то досок, и, еле видимых среди всего этого скарба, троих пассажиров: сутулого возничего, понукающего уставшую лошадь, женщины, укутанной в старую вязаную шаль, укрывающую всё её скрюченное немощное тело от пронзающего ещё холодного весеннего ветра, и грудного ребёнка на руках пассажирки».

Дочь с внучкой уехали на Бали. На целых полгода. Зимовать. Какими я их теперь увижу?…  Это и есть её миссия?