У тебя нет жизненной цели? Ты не видишь смысла жизни? Причина — отсутствие любви.
Твоей любви. Причём, не важно – к одному человеку или к человечеству. Займись её поиском – это будет началом. И цель появится, и смысл тоже.
Помни: Путь свой можно начать и в 5 лет, и в 50. Главное – с каким багажом ты пойдёшь.
– Я ни чем не хуже, — думал он.
– Он ни чем не лучше, — думала она.
Мне послана скорбь, чтобы врачевать не только свою душу…
Икона или парсуна…Честь или честность…
По фильму Григория Скоморовского «Новый святой»
(о Евгении Родионове)
С первых кадров не отпускает чувство противоречия и даже лжи. Мозг привык раскладывать пазлы, расставлять шахматные фигуры. Но когда вопрос касается веры, натыкаюсь на стопор…
Подобно тому, как рассматриваешь икону и парсуну – чувства разные.
Молодые ребята-курсанты рассуждают о подвиге, о вере, но не своими словами, их мнение ещё только проскальзывает в любопытном взгляде (снимает ли камера?), — показно, фальшиво, с застенчивым румянцем… Они осознают, что Евгений Родионов герой, и хотят быть похожими на него. Нелепость. Маршировать в ногу. По приказу. Лепо – по приказу идти на смерть, не рассуждая, что это долг, и сложить голову за Родину, как их отцы – за честь…
Мать… Немного её честных слов прозвучало среди тщеславного воссоздания ореола вокруг имени сына, и те в конце фильма: — Мне его всегда будет мало…
Вроде, всё объяснимо: мать заполнила образовавшуюся пустоту. Ей мало фотокарточки сына в доме. Она противоречит самой себе. Для неё он – всё, что у неё осталось, и деланно встречает хоругвеносцев, сообщая о дне Троицы и рождении сына, и идёт «поздороваться» к его изображённому лику. Если он с ней – то он с ней всегда, а не на картинке. Возвеличивание её до облика матери святого сына – отдаёт душком. И взгляд её выдаёт не полный адекват. Возможно, речь о пограничном болезненном состоянии? А функционерские способности помогли обставить историю гибели сына широко, даже с помпой, с продажей на могиле книг в его и её честь? Поклонения превратились в поломничества… Напомнило безумный фанатизм Аум-сенрикё, поклонение Фархату-Ате…И всё это тянет не нить даже, а канат возвеличивания.
Божок, кумир…
О чём этот фильм? О геройском поступке Евгения Родионова? Нет.
О матери? Не совсем.
О погибших воинах? …
О причислении имени к лику святых? Это ближе.
Но в большей степени… Этот фильм о степени честности.
Быть причастным и просто быть – это так важно понять человеку. Многим эта степень честности – до фонаря. И это не та честность в подпитии, когда сослуживцы обезличивают имя Евгения. Не честно они поступают – его нет, а они себя пытаются уровнять с ним. И не о честности молодых мальчишек, ещё не понимающих – зачем они разбирают АК… О честности человека перед самим собой.
Мне стыдно за этот всеобщий обман. И за эксплуатацию веры. И за выгоду — верить с целью, чтобы получить жизнь вечную, как Евгений Родионов.
Не эссе, ни аннотация… впечатления после просмотра фильма Юрия Быкова «Дурак».
Люди поделены на касты.
Деревья тоже разные… Моря – и те… Деревья, моря – это Бог. А людей – кто?
Процесс деления заложен природой: клетки делятся. Одна лишняя хромосома вызывает сбой. Лишняя, она по причине меньшинств. Лишних вытолкнут. Лишних удалят. Лишних осмеют.
Для чего? Чтобы каждый был на своём месте. А своё – это то, что успел ухватить, урвать. Кто проворнее – тот взобрался повыше. А внизу дегенераты и философы.
Драма Юрия Быкова «Дурак» — метафора разрушения ни города, ни страны, а человека.
Неужели это задумано Богом?
А где я? С юности была номенклатурой, пророчили стать заведующей ГОРОНО. Не смогла ужиться с тем, что надо отсасывать у того, кто над тобой. Не смогла переделывать отчёты с подтасовочными фактами. Не смогла смириться с человеком рядом, который посчитал, что я не права. Не смогла…
Слёзы женские – это всегда жалость к себе. Слёзы юродивого – никогда не к копеечке, это абсолют беспомощности. Топишь их, слёзы, сглатываешь, и взгляд без слёз становится каменным. Вытягиваю шею, вглядываю поверх голов — высматриваю таких же, как я. Наберётся ли нас армия, юродивых? Раскиданы мы по земле. Мне говорили: — Ты никто со своими взглядами. А уж со своей фамилией в этой стране – тем более. Но в любой чужой стране, в любом чужом доме есть окна. Они – как оконы, иконы твои. Помою их – вдруг, у кого взгляд сквозь них уловит, как почка на ветке лопнула.
«Сбежать, уехать» — оказалось возможно. В этом выборе ты остаёшься один. Только, если женщина, то уже с детьми и опытом разрушения брака. И, значит, моделью своей картины мира уже обрекаешь своих детей – выродков, ублюдков, чемоданы – как их только не называли, — на оголённость понимания жизни. И там, куда ты уехал, ты всегда чужой. Чужая жена. С чужим жильём. С чужой территорией, которая ничем не отличается от прежней. Ужиться в этом сложно. Поэтому – инсульт, дурка, рак. Тебе промывают мозг лекарствами не для того, чтобы ты жил, чтобы не сопротивлялся – системе, давлению сверху. А ты, инвалид, ищешь счастья. Только сначала не совсем понятно – в чём оно. В том, что уцелел, создал свой маленький мир по своим правилам, и стал философом? Единственный, кому ты нужен – это ты сам. Остаётся одно – стать Алексеем Балабановым, Юрием Быковым, Олегом Павловым… Женщин не может быть в этом списке – это ещё более усугубляет моё положение. Природой, значит, назначено быть рядом. Мужчина служит обществу. Женщина служит мужчине.
Но в мире всё перевёрнуто. И кверхтормашечное положение даёт женщине право служить обществу. Не наравне. По-своему.
Поэтому говорю не о фильме, а о его воздействии. Художественная сила проявляется именно в этом: человек отражается от произведения искусства. Поступки, дела – только они могут стать результатом.
И если случилась непреодолимая сила, и ты осматриваешь её, крутишь-вертишь у себя в голове, в делах своих – значит, задело, значит, иди и делай так, как совесть велит.
Иду и делаю. Окна мою.
Она и они.
По фильму Виктора Косаковского «Беловы».
О чём человеческая забота? Выжить.
Человек города. Человек деревни. Человек Бразилии, Гаваны, Индии, России… Делит ли нас природа рождением: у истока ли большой реки, в степи или у подножия гор? Две ноги, две руки наши на виду. Мысль вот только разнится… Запрятана она в рисунке мозга человека – у кого меж скал, у кого – в поле открытом… Но каждому уготовано быть. В бытие этом и герои фильма Виктора Косаковского «Беловы».
Но фильм не о них. Фильм документального содержания – о человеке.
Плетутся деревенскими пейзажами индийские напевы — на фистуле, на миксте, на деланном сопрано. Скрипочка, флейточка трепещут. Русская глубинка, и — выход на большую воду, большой город, на планету. И переход на широкое пространство сделан режиссёром во время модуляции в музыке – случайно ли? – переход. Нет, это не о переходе.
Она и они. К себе она, порой, в третьем лице. Корова – «доченька моя». Гонит нелюбимых. И любит этих нелюбимых. Вот такая вся её любовь – нелюбимая.
«Живём у начала реки».
«Судьба вся перековырялась».
Дыхание её тяжёлое, с песней вперемежку… (как снят звук, если на большом расстоянии? Не в студии же озвучивали? Ведь фильм, предполагаю, не нашего десятилетия. Не «пойду» читать о нём, пока своё не рассмотрю).
«Посиди со мною рядом, ягодиночка моя, чтобы сердце не болело у тебя и у меня» — то не просто песня её, боль её.
«Не ругай меня, мамаша, что я хлеба много ем…» — туда и сказ о том, что замуж идти хотела за другого.
Где-то деланно, показно: — Ты зачем меня сымаешь? — уговор же был.
И пьяный брат Михаил, разглагольствующий. «Для кого-то я хороший, для кого-то враг…».
И оба порознь. Баба – во дворе. Мужик в доме. Издревле-то наоборот было.
У неё работы невпроворот – огород, картоху копать надо, а тут собака сбесилась, прилипла к ежу заблудшему. И они будто все друг друга понимают: собака, корова, бык, ёж, мураши, и она.
А он всё в дому. Братец. Разглагольствует:
— …Знаешь, тебе дана одна единственная жизнь…Тебя больше во втором варианте не будет…Так неужель ты ради кого-то родился? Ты в одном экземпляре в мире… Что такое государство: ты да я, да мы с тобой… Мы не осознаём то, что сами себя убили…
А она всё колдошится о своём: кормит, поит животину.
И он – о своём.
На коре дерева вон сколько ям да рытвин, каждая бороздка — год, а то и более вытачивалась. Но каждая рытвинка сама по себе.
Она письмо сыну в голове да на языке, сквозь ком слёз, не раз переплетает, как писанную книгу жизни своей: «Сынушко, ласковое моё дитё…прогревай пятки… Живите дружно… А жизть-то моя – сам знаешь, здесь в письме писать не буду…».
И в Бразилии-то, и в Индии – думаешь, не об этом? Среди народа одно и то ж, одно и то ж.
И каждый ёж снова ищет дорогу к норе, к своему порогу… Гонки на тракторе-«скутере».
Единственное ожидание – дорога. Кого привезёт?
Вот и братья приехали. И спор затянули.
И конфликт уже скулы сводит. На разных языках говорят. И поучают друг друга – на разных языках. А переводчика нет. И обвиняют всё и вся вокруг. И истцы они, и ответчики они. А переводчик даже если и есть. Они его не слышат.
Он – о смысле жизни, о цели. А она – о жизни в смысле. И в лицо, в морду, и по столу, и по лбу… И тишина. В ушах тишина. А в глазах – визг, крик. Горше слёз, которые не выплакать, только выстонать. А жизнь крутится-крутится, будто лента магнитофонная, будто хоровод мелькающих дней, будто песня длинная-предлинная. Не остановить.
А в воспоминаниях: мы – мальцы – убегали в баню, когда взрослые садились за стол. Потому, как знали, что дядья напьются самогонки и обязательно драка будет. А там посуда, табуреты, скамьи – всё летит. Вестерн. Блокбастер. Вживую.
Что это? Поток сознания табурета?
Больно… Больно осознавать, что это часть нашей-моей жизни. Левиа…?
Вот родилась она, Анна, у маменьки родной – потому как роды пришли. Выросла – потому, как всё растёт: и трава, и дерево. Доченька её – коровка дойная. За неё Господа благодарит. Сын – кровинушка, оторвался, в город уехал, тольки письма ему да посылочки с прополисом и черникой слать…
Смотрю, и катятся, топорщатся по ходу фильма воспоминания. И натыкаюсь на то, что не от каждого фильма лезет наизнанку своё. Вот, от «Каци» шла работа с сознанием, и, может, подсознанием. От «Реки жизни» — выцеплялись разговоры глубокие. В «Марии» — размышления о режиссёрской и сценарной работе над фильмом.
Так и каждое произведение имеет несколько степеней подхода. Нащупывая составляющие, которые повлияют на исход рассказа, нужно определить для себя – что доминирующее: тема, идея, композиция? А второй слой текста может дать фактуру полотну. Как вот только это всё нащупать, расставить?
Вот такие размышления навеял просмотр фильма «Беловы». А ведь это Мишка Белов своим пьяными речами, среди нелепицы, выговорил, как эпиграфом к фильму: — Не троньте человека, пусть развивается… И – прав?
Куда вот только развивается? Среда… Среда – диктатор. А все желания постичь то, что находится за пределами среды, опять же ограничены рамками той самой коробочки – головы.
Одна из фраз последней недели, прозвучавшая с экрана телевизионной передачи: — Чего вы людей-то по кастам делите? – возмутила меня.
А как иначе понять, что такое «белый» и что такое «чёрный»? Кто у тебя хороший, а кто злодей…
Вот и «Беловы» — может, это они – белые, потому как определены сверху быть Беловыми.
Всё перевернули мы – люди, человеки. Молчанием своим. Неумением суть узреть. Боязнью неугодства. Вот об этом и писать. По крайней мере, честно.
В мире есть всего две главных точки — приход и уход. Придя, мы уходим каждый день. Но в течение этого дня почему-то делаем хорошее только себе, и, чаще, больное — друг другу. Я понимаю, что правда — горькая и настоящего без боли не существует. Почему же, почему жизнь — сука такая… Может, потому что каждым днём учит нас быть не единицей, а частью? А мы все стремимся в единицы, на вершины. Чтобы там глотнуть неизведанного, а потом… Какая уже разница — что потом. Главное, по правилам — тобой самим созданным правилам, а не под чью-то дудочку. Иначе — зачем?! И это философия жизни. Получается, что схема жизни не в этих двух точках, а в трёх: приход — твои правила — уход. Остальное — между.
«Волков» — я восхищаюсь твоими правилами.
Дорогие коллеги и близкие друзья.
Отсчет моей жизни пошел на последние месяцы или может даже и недели. Дело в том, что с конца сентября 2014 года моя жизнь разделилась на «до» и «после» диагноза «Рак легких с метастазами в кости». Самое лучшее лечение в самой лучшей Германии ничего не дало — очень уж агрессивная форма рака у меня… Одна из метастаз приковала меня к инвалидной коляске… В октябре пришлось досъёмываться в таком состоянии в двух картинах.
Вчера был первый острый приступ удушья, думал, всё…
Так что, даже если мне удастся встретить лето — это будет чудо…
Поэтому — лучше написать пару теплых прощальных слов пораньше, пока я ещё не овощ, погруженный в грезы — в мир обезболивающих морфинов…
Друзья мои софейсбучные и пожизненные — уходить — оно, конечно жалко, но почему-то не особенно обидно — я жил на разрыв: 140 картин, тысячи озвучек документального, корпоративного и рекламного кино дают ощущение творчески наполненного бытия… как и мои дружбы, товарищества, мои самые родные и близкие — моя прекрасная семья.
Плёнка всегда обрывается на самом интересном месте…
Ещё важная просьба: никакой помощи не надо — я в Германии полностью застрахован на лечение и небольшую доплату за медикаменты.
Обнимаю,
Ваш Геннадий
PS:
пожалуйста, без причитаний и соболезнований — рано…
и без советов из области альтернативной медицины — поздно
В природе информационно-разбалованного человека задаваться вопросами… Просматривая документальную ленту Александра Сокурова «Мария», снятую, как дебют в 1975 году, не хочется их, вопросы, ставить, или укладывать… Просто смотреть. Вспоминать своё. И всё. Разве что – рассуждать. Тоже о том своём, которое не было отнято.
Конечно, спустя годы, когда нам Сокуров – имя, легко принимать. Но если хотя бы чуточку представить, что было тогда? Снять документальное кино о простой женщине, трудолюбивой, не притворной, не лосковой или глянцевой – поступок. И это уже была заявка – противостояние аплодисментам по указу.
Здесь можно говорить о двух линиях: о линии художника и линии персонажа. На этом держится понятие «авторское кино», которое обозначат позже. Но авторская штучность налицо. Её негоже рассматривать по строчкам. Только контекст. Не массовый персонаж – Мария. Лишь в имени её отсылка, и к этому можно притянуть человеческую историю мира. Сына рождённого похоронила. Мало ему отведено было – четыре года, или четыре тысячи лет… И смерть – от не ведающего, от фарисея ли…
Долго стоит горькое, полынное послевкусие от фильма. Как Мария вытирает платочком слёзы. Так же, краешком платка, утирала слёзы моя мать: от уголка глаза — по-над веком, и, намотав, на палец изнанку той же тряпицы, очищая носопырки.
Долгий взгляд угловатой, длиннорукой на вид щупленькой девочки-подростка, дочери… Да это же я. Деревенская. С трудом улыбающаяся. Вечно стесняющаяся поднять глаза и посмотреть прямо. Некогда хихоньки-хахоньки разводить, работы невпроворот. Потому семье и отдых на море не в радость, а лишь недоразумение – зачем, мол, столько времени тратить на ерунду. То ли дело – на местной речке. А мужики в этом фильме – с краю: один отдыхающий под трактором, другой в белой, выглаженной женой рубашечке, и прячущий глаза, сидящий позади всех, а потом и вовсе в сторону ушедший, где кормят.
Бабы. Кругом бабы. Жужжат пчёлками на поле. Снопы плетут. Пакля, сколько по детству помню, делалась из сорной конопли. Мягчит, треплет стебель её Мария, проверяя на июльскую зрелость. Пахучая трава, въедливая. Но солнце её подняло, и человек под себя приспособил. Так дед мой говорил. Всё руками. Вот этими — мозолистыми, опухшими. Навечно окольцованными – для показу достатка. И тоска. Та же тоска, что была у Ионы чеховского – потому как ничего для человека не меняется веками. И она правит. От тоски и сошед человек в землю. А куда ещё? Из неё ведь вышел, три точки ухватив: приход, мозоли да шишки — по своим правилам, и уход. Иначе только блажь да юродство.
Хорош тот фильм, что душу человека терзает, не даёт успокоено наслаждаться, и испить эту жизнь иногда вот так – большими глотками, прямо из банки. Не жеманничая, не стыдясь показывать уставшие глаза.
Когда человек выпадает из сердца? Впадает-то, ясный пень, неожиданно. Значит, и обратный путь так же. Мучиемы выпадающие. Они похожи на стёртую губку для мытья посуды, на застиранное полотенце, на изношенные ботинки.
Но если что-то выпадает из сердца, то куда?
Кровоток вытолкнет этот сгусток непотребности в печень, пронесёт через желчный, если его ещё пока не вырезали с какими-нибудь фитами зелёного цвета. Потом – кишечник, и на выход.
И даже память забудет вскоре эти конвульсии отторжения.
Только вот перерождения не наступит. Израсходованное может попасть только в утиль.
Так приходит осознание окончания тебя.
Ты был. Ты длился. Растворялся, перетекал, искрился, лучился. И однажды это всё закончилось.
Осознание пустоты – самое тяжелое осознание.
Как же я раньше не поняла, что меня вытолкнули? Уже давно. Получается, я уже давно в пустоте. Только осознание её пришло сегодня.
Меня вытолкнули.
Я сегодня умерла.
Но вдруг мне стало страшно, что ты остался один – в мятой клетчатой рубашке, в разных носках, с заросшей шеей и ежедневными пельменями. На полгода. На шесть месяцев. Такой срок ты сам придумал для разрешения апейрона.
А потом? Новое сердце?
Я не хочу новое сердце.