Архив за месяц: Февраль 2015

У женщин тоже бывает. Я о дружбе. Из-за своей нелюдимости, я обходила привязанности. Но они меня сами выбирали. Упиралась. Не подпускала. Пока напрочь не уверовалась, что я нужна не просто о шурах-мурах болтать. И вот тогда… Можно даже жить далеко друг от друга. Но я знаю – когда мне плохо, она всё бросит и прилетит из своего невского города. И я к ней – по первому зову. Ведь знаем, что это может стать последней встречей наяву. Я уже мысленно обустроила для неё комнату в нашем доме – там, куда собираюсь… Я хочу прожить остаток своей жизни рядом с человеком, которому доверяю безгранично. О чём говорим? Перетекаем друг в друга. Вот почти так, как здесь, с вами, Олег Олегович. В этом состоянии близкого допуска – мы не просто оголяемся друг перед другом, мы доверяем. Может быть, конечно, моя степень доверия слаба. Потому как глаза мои далеко, не видно по взгляду – как я говорю. И я завидую вам, там встречающимся, видящим взгляды друг друга. Но я благодарю вас за этот роман в письмах к вам всем. Я дорожу этим богатством. И уже каждого из группы люблю, доверяя себя, свои смыслы.

Что-то творится вокруг несоединимое. Пытаюсь разобраться – зачем мне дано это видеть, потому и села за эти записи.

Вечер. Вернулись домой после трудового дня. Сиделка «сдала» пост, переложив в уши мне и мужу Володе результаты событий, крутящиеся вот уже третий месяц вокруг лежащей больной свекрови. Врач приходил, в карточке отметку сделал, но рецепт выписывать не стал – полномочий у него нет. Приходите, говорит, в поликлинику к участковому, вот его расписание. И по расписанию наш участковый принимает в вечернее время.

— А вы кто? – спрашивает его Володя по телефону.

— Я дежурный.

— А почему участковый не пришёл?

— А он только в кабинете принимает.

Это у них новшество такое.

Как же у нас любят создавать видимость работы. По сути ведь, его приход необходим для помощи, для облегчения боли онкологической больной. Он же уже заведомо шёл с целью – просто посетить. Он сам-то догадывался, что выполняет безрезультатную работу?

Да и не работу даже. Работа – имеет корень иной.

На одном из последних приёмов онколога Володе были даны указания – вызывать терапевта для назначения не морфосодержащих препаратов.

А тут — колесо динамы, как вечный двигатель для создающих видимость работы. Крутится-вертится оно. Спицы бегают. Гайки перемещаются. И движется оно по проторенной дорожке вперёд. Куда вот только.

Посещение приёма врача в вечернее время влечёт за собой очень интересные последствия.

На рецепте нужно поставить печать в специальном кабинете и подпись заведующего. Никто из перечисленных находиться в поликлинике в вечерние часы приёма терапевта не будет – их рабочий день закончился. Впрочем, как и наш. Но кому-то из нас придётся на следующий день уходить со своей работы не менее, чем на четыре часа. Потому как препарат ещё приобрести надо в специализированной аптеке – на другом конце города. А ещё, если уж ты оказался в поликлинике – надо и у онколога, выстояв очередь, отметиться.

А у свекрови боли. Она не может уже показывать это в ощущениях. И, мысленно, я успокаиваю себя – как хорошо, что она уже не понимает всего происходящего.

Испытания на земле – это и есть ад.

Ад — общение с инстанциями, которые делают всё против счастья человека. Это не только поликлиники, это и всевозможные муниципальные службы, в которые не дозвониться, и которые приторно-«вежливо», под журчащее-раздражающую музычку просят и просят оставаться на линии, с обещаниям робота: «Все операторы заняты, вас непременно обслужат…». Это нетактичность с улыбкой на лице кассиров супермаркетов, «просящих» найти мелочь в кошельке. Это хамство служащих КСК, надлежаще не выполняющих своих прямых обязанностей, и если что-то делающих, то как бы наполовину, почти понарошку – мол, и так сойдёт. Это безнравственность учителей, делающих «добровольные» поборы за обучение. Это неприкрытая ложь государственных структур, контролирующих это. Это – ещё многое другое, что называется словом «бесчеловечность». Будь я имеющей отношение к законодательству, — ввела бы жестокое наказание службам за вредительство человеку, за лишение человека счастья.

Маска под именем Козьмы Пруткова в нелепой фразе «…хочешь быть счастливым – будь им» имела ввиду «то, что ты чувствуешь, зависит от тебя». Но чувствования с видимостью счастья сродни шизофренической улыбке на лице.

Однажды одна из ответственных работников мне заявила:

— Что вы так горячитесь? Врач на совещании…

— Уже тридцать минут врача нет на месте, — возмущаюсь я.

— Ждите. И радуйтесь тому, что вы получаете услуги бесплатно.

И тут я не выдержала:

— Это вы считаете, что я получаю их бесплатно! А на самом деле – вы залезли в карман государства, не выполняя своих прямых обязанностей, и вы залезли в мой карман – потому что я теряю самое дорогое — своё время.

На что последовал ожидаемый ответ:

— Ишь, умная нашлась! Выйди в коридор!

Задумываются ли люди о назначении своём? Не о профессии. О человеческом назначении?

Неужели кого-то могут устраивать подобные существования, в которых идёт облагораживание собственной территории, и только. Там, за этой территорией они могут выкинуть мусор, плюнуть, выругаться – что одно и то же.

Эх, человек-человек! Для чего ты родился? Задумайся! Может, хоть остаток жизни можно будет прожить, не гадя окружающим.

Соединила ли я несоединимое? Нет, не соединила. Связала нитью мысль с вами, читающими – и только. Писать, жалобиться куда-то в иное пространство жизни не буду – бесполезно. Жизнь держится на нас с вами – людях. Может, здесь, среди читающих будут те, кто поймёт – о чём это я. Всему остальному Бог судья.

ПИКТОГРАММА ПОТОМКАМ

Трилогия «Каци» Годфри Реджио подобна пиктограмме, адресованной потомкам. Возможно, и внеземным цивилизациям. И если древние люди наскальными рисунками сообщали остающимся о приобретённом опыте, о себе, то современный мир пишет письмо будущему, используя весь накопленный опыт.

Именно таким художественным штрихом, впитавшим секунды ритма, распределяющим размеренность и суету, чувства и смыслы,  изображён Гимн Земле.

Этот фильм, будто письмо Вселенскому разуму. Потому оно написано языком смысла, ритма и звука. Слова оказались не нужны. Слова – это выдумка человеков для общения между собой. Слова – это необходимость обратить внимание на себя. Слова – это выражение чувств. Да, это роскошь. Да, это сугубо межчеловеческая функция.  Слова, слова…

Грандиозна работа всей команды создателей фильма.

В нём спрессована жизнь.

В первой части «Койяанискаци» природную суть равнин и гор, воды и неба пытается подчинить себе человек. Разум человеческий, — которому в познании хочется испробовать всё, заглянув в самые потаённые, злонамеренные пространства, — вредит и ликует. И потому — напряжение, спешка опрокидывают в неминучие катастрофы.

Этот фильм – констатация. Он уже ответил на вопросы «как?», «зачем?» и даже «что будет?»: как уравновесить, как окутать степенностью, зачем человек вмешивается в природные процессы, что будет, если итогом будет взрыв?

И только хор человеческого разума, запечатлённый эхом, и только рисунки на скалах, и только…

Полнооркестровая насыщенность  с вокализом хора, сменяющаяся одиночным инструментом, как будто уравновешивает в пространстве и старость, и заторможенность, и скучающий взгляд. И опрокидывает в неминучие катастрофы, откидывая цивилизацию к языку скал. Или напоминая?

Композитор Филип Гласс гениально обрисовал звуком мировое пространство. Варьируя одиночество и массив, долгие целые длительности и суету коротких тридцать вторых. Гармонический минор – это тональность осознания, только он составляет впечатление полноценной картины мира. Мантра «Койяанискаци» повторяется и повторяется, закручивает, вращая вокруг тебя вселенную.

Сколько ты способен вынести, человек? На плечах. В сердце? Так ли уж важно – что ты несёшь? Наверно, более – куда несёшь? И – кому это надо?

Это вопросы второго фильма трилогии Годфри Реджио, под названием «Повакаци».

Идущий вспять – только тот, кто уже донёс свой груз. Мужчина, женщина, ребёнок – у каждого по жизни свой груз.

(В первой части слышались отголоски Свиридова, теперь – отчасти Равель). Монотонностью увеличивающегося ритма. Восстающим солнцем за облаками. Ветром.

Человек не подчиняет себе природную стихию, он приспосабливается к ней. В этом огромная разница между людьми с разными целями, разными уровнями достатка.

Наша общая жизнь (есть такое понятие, если ты ощущаешь себя частью большого механизма) пролегла от любопытства детских взглядов, в которых вечное проникновение в тайну. Вечное – потому как не вырваться им из этого постижения радости. Далее не вырваться. В ком-то уже просвечивает вселенское горе. У кого-то безразличие, даже на занудство ползающей по лицу мухи.

А во владении работа, рисовые поля, и — ноша. Тяжёлая ноша на плечах, в натруженных руках.

Только отшельники монахи уносят свою детскую мечту за стены храма.

Жизнь здесь замедлилась. Но замедлилось ли от этого всеобщее время?

Перенос-перевоз времени в пространство города – по-над: полётом. К величию, восторгам и радости. К достижениям. К властвованию.

И снова суета. Суета города, взглядов. Даже похоронная процессия – суетно. И молебен посреди дороги. Спешка машин, людей… секунд.

Нет – секунды остаются секундами. Это человек торопится их прожить, проиграть, отыграть, выиграть. Не получится. Как ни переворачивай, как ни крути… Ноша человека останется прежней. И в Зимбабве, и во Франции, и в Японии.

Хор скрипок на пиццикато. Зовущий тромбон. Высвечивающая дорогу валторна. Реприза. И снова – хор, зов, свет, молитва, и тянущая тоска. Может в ней, в этой тоске призыв: — Остановись, человек!? Груз свой скинь с плеч и посмотри вокруг и в себя. Об этом возвещает хор детских голосов финала.

Третья часть — «Накойкаци».

Плачущая виолончель ползёт звуком по разрушенным зданиям. И альт уносит дыхание метеоритных леонидов в океан. Текучее, строящееся проекцией из недр не^/что уже не похоже на творение людей. И потому лиц людей не рассмотреть. Обезличенность и есть стирание. Космическая пыль, преобразованная в сигнал «0101…», разбивает сущее на атомы, на волны инфразвуков, на кварки…

В исследованиях ли мозга человека, его внутреннем, потаённом – что есть того, что отличает от животного? Саморазвитие. Совершенствование. Сила воли. Выносливость. Разум.

Но не разумное ли соперничество ведёт к войнам? Не желание ли человека быть лучшим призывает уничтожать того, кто рядом? Нас много. Нас миллиарды. И у каждого – своё назначение на Земле. Но крик одиночки может быть и не услышан. Да и кому слышать? Убегающему жирафу? Зебрам? Косулям? Слонам?

На каком языке? На языке птиц? Рыб? Деревьев?

Человек – разрушитель наступает на природу. Ему важно властвовать над природой. Ему важно пользоваться. Прошли тысячи лет после вкушения яблока. Вкусы времён вынесли и яд, и сладость, и приторность. Ныне на вкус пробуется горечь. Поскольку всё отведано. А человеку мало. Разгорячённое познание требует насыщения, пресыщения.

И ничто уже нам не поможет в том, чтобы мир разумный стал миром, а мы – человеками. Ничто. Поздно. Уже не остановиться в центрифуге ускорившегося прогресса, который способна остановить только стихия, война или пандемия.

Но я остановлюсь. И задумаюсь: — Если всё так, какую проблему сможет решить моё слово?

Мне уютно в моём одиночестве. Я боюсь людей. Боюсь, что буду не по/нята. И потому мне легче спрятаться. Конечно, жду, когда позовут. Но не так, что села и жду. Работы много. Работы, которую сама себе придумала. А если, вдруг, позвали… счастье-то какое! И стараюсь не показывать порыва радости – «дождалась», но не получается, выплёскиваюсь, обрушиваюсь. Как голодный, накидываюсь на еду. А на меня ошарашенно смотрят, и мне ничего не остаётся, как пятиться назад, и снова скрываться за свою перегородку.
А в одиночестве мною созданный мир. Мой мир. Мне всё там понятно. И есть правила. Их создала сама, и потому мне легко им следовать. Но я наблюдаю за внешним миром. Анализирую. Поверхностно, конечно – только то, что на виду. Потому как внутрь тех миров мне не попасть.
Всё остальное – в рамках одиночества. Есть ли в нём страдания? А нетУ. Некогда.
И, вообще, что такое страдания? Упоение собою, несчастным? Некогда.
Успеть надо много.

Жёсткая к себе. Жёсткая к другим. Сердца, говорят, у таких нет. Страшный я человек получалась. Человек без любви страшен. Получается, вот она – находка: человек без любви находится под риском полного опустошения. И в этой пустоте не зарождается новая жизнь, в ней – зародыш антижизни. И этот зародыш растёт, увеличивается в размерах. В нём тоже есть клетки. Но они – злые клетки, злокачественные. Без любви.

Ложь чужую не изменишь. Любое вторжение в правду или ложь другого человека бессмысленно. Правда — она только с тобой, и в тебе. Как говорит моя взрослая дочь:- Пусть он/она врёт, я улыбнусь ей/ему, зачем мне свою карму портить, всё равно ей/ему я ничем помочь не смогу, пока он сам этого не захочет.

Христианско-документально-познавательный фильм Терренса Малика стал мне испытанием на выносливость. Сказать, что я получила эстетическое, художественное, моральное удовольствие от фильма – «нет».

Два часа восемнадцать минут я вымучивала себя разгадкой – «что мне здесь нужно рассмотреть»?

Возможно, увидь я этот фильм в сопливой юности – я бы взяла на заметку степень постижения взросления. Узнавание, познание себя через образ Джека и те ступени эмоционального и физического роста, которые суждено пройти всем…

И тема «Бога-отца» была бы в том возрасте принята по-другому.

Но не тема меня коробила в фильме – она-то ощутима и глубока. Но – форма. Нет, это не по мне.

И, пожалуй, всё ж таки по порядку ощущений.

Вуаль. Начало фильма даёт попытку режиссёра и сценариста показать тайну Иного. Операторская работа отлично передала нагнетение проникновения в тайну катастрофы создания мира. Но сюжетно, конфликтно завязка тягуча, как сладкая патока. Единичные реплики: «Душа моя… сын мой…. Услышь…» кроме улыбки и воспоминаний о детской страшилке «в чёрной-чёрной комнате….» ничего не приоткрыли.

Набор эмоциональных кнопок, которые выдают отзвуки, якобы, проникновения и скорби, в моей душе не работают на создание эстетических откликов.

И я размышляю: — Так зачерствела моя душа?

Не могу воспринимать ФОРМУ подачи данной темы. Перед глазами – адвентисты, пятидесятники, но не православные христиане. Поэтому ерошат нутро противоречия.

И соляное озеро, и пожирающее пламя, и взрыв в Космосе, и тёмный экран… Не верю! НЕ ВЕРЮ!

Я подвергаю анализу каждый миллиметр картины… А в висках стучит то, что я уже при просмотре фильмов христианского содержания испытывала: — А ты не думай, не анализируй, просто смотри, доверься…

Медитировать? Мимо. Блаженствовать, соединив пальцы в мудры и усевшись в позу йоги или Хоры? В хаосе красивостей я блуждаю… Наверное, заблуждаюсь.

Тридцать вторая минута фильма… Лес, ихтиозавр и ещё один наглый хвостатый…

Основное раздражение в том, что это мимо моих сегодняшних интересов.

Представляю себя школьником, которого силой загнали на неинтересную лекцию.

О, бедная бабочка, она уже больше не полетит!

Два кенгуру… в деревянной лодке (Ноя?). Два ребёнка. Ревность. Властвование. Собственничество. Ненависть.

О, да это фильм о воспитательных целях! Но для какой аудитории?

Для будущих родителей полезно. Но не для взрослых – им, вероятно, поздно.

Итак…какие чувства испытывает Джек? По порядку.

Материнская любовь. Защищённость. Познание. Территория чужого. Руководство. Подчинение приказам. Творчество. Правила. Знакомство с домом Бога.

Боль. Развлечение. Сокрытие. Манеры. Долг. Просвещение (Брамс). Навязывание авторитета («- Ты любишь отца?», и принуждение-ответ: «- Да, сэр…»).

Новая кожа подростка. Желание познать, исследовать, передразнить, быть как… Обращение к Господу с просьбой: — Чтобы я знал, где ты… Чтобы я не врал…

Страх: — Ты наблюдаешь за мной?

Церковная школа. Орган. Постижение звука и вдохновения. Принуждение (закрыть дверь пятьдесят раз).

Назидания: «Чтобы пробиться, надо быть безжалостным», «Не повторяй моих ошибок», «Пока ты сидишь и ждёшь – жизнь проходит».

Драться. Не перебивай. Перегиб. Сравнение поступков.

На девятой минуте второго часа всё ещё слежу за временем….

Симпатия. Влюблённость. Смерть сверстника.

«- Ты тоже умрёшь, мама?»

«- Зачем быть хорошим, если Ты Сам не такой?».

«- Сядь на самый краешек стула. Помолчи полчаса, если ничего не можешь сказать важного…» .

Перечить отцу. Страх. Радость в отсутствии надзора и дисциплины. Мать – с любовью. Умейте прощать. Враньё. Покрывательство. Воровство. Мучение непризнания совершённого. Инициация мужания. Постижение невозвращения.

Просьба к Богу: — Убей его. Пусть он умрёт.

Подставление себя опасности-испытанию, с вызовом: — Она любит меня (о матери)!

Нужда в любви.

Причинение боли другому. Постижение: «Всё, что нравится – делать нельзя».

Просить прощение. Признание слабости неудач.

И – наставительно: «делайте добро другим, удивляйтесь, надейтесь».

Вторая сюжетная линия: грот, путник, узкие врата.

И снова наставление: «храни нас, веди нас до конца времён».

Ей Богу – для меня этот фильм стал мучением.

И в муках резюмирую:

Постичь, познать и, после, удивить своим «прочтением» искушенного читателя или зрителя очень не просто. Но надеяться на это стоит, ведь мир так многогранен.

Я помню миллионы лет назад: Вселенная, раскрывшая объятья, меня – песчинку – обняла, как мать, и колыбельною качала, нянча…

Я: Умереть — значит уравновесить себя с жизнью. Исчерпать данный тебе запас слов и смыслов. Достичь абсолюта в земных категориях — любви, вере, счастье.

А потом исправила:

Умереть – возможно, уравновесить себя с жизнью? Исчерпать данный тебе запас слов и смыслов. Достичь абсолюта в земных категориях — любви, вере, счастье.

Каждый человек имеет свою точку абсолюта. Она может не совпадать с какими-то правилами, нормами, чьими-то принципами. Но уходит человек, и в этой точке ухода — его потолок, его абсолют любви, веры и счастья.
Для меня уход, несомненно, — освобождение. Хотелось бы, как мой дед: сто шесть ему было, баню затопил, накануне медвежатинки поел, стопочку принял, жене сказал: — Чистое исподнее подай. Помылся. Лёг на полок, и помер.
Вот только не в сто шесть — мне-то бы. И без тягот для близких — накануне. Но это всё процесс, равный задумке. А вот как по сценарию жизни получится — чего загадывать, только Ему ведомо.
Самой же — успеть бы ответить на все поставленные себе вопросы, и успеть все необходимые поправки сделать из того, что ещё пока можно изменить.
Но что бы мы о ней не писали — всё будет сослагательным наклонением. А, значит, выдумка.
Я знаю точно одно — самому умирать не так страшно, как ожидание смерти другого. Знаю, что говорю… Ещё не закончился критический период выживаемости по моему диагнозу, в котором я хочу попасть в одиннадцать процентов счастливчиков. А рядом уже два месяца тяжелобольная свекровь с тем же диагнозом, но уже четвёртая стадия. И у неё уже нет шанса даже на один процент… Ночью особенно страшно. Лежу и думаю: а какая она — смерть? А если она за ней придёт — я её увижу?…

«Двойная жизнь Вероники» режиссёра Кшиштофа Кеслёвского –  словно два измерения. Весь фильм подчинён законам двойной формулы. Мистическое полотно фильма пронизывает игла, ниткой тянущая за собой связь между двумя изображениями одной и другой стороны ткани. В эпиграфе фильма маленькая девочка-полька видит туман, значение которого зритель познает позже. А маленькая француженка рассматривает лист, две стороны которого – одна гладкая, с прожилками, а другая очень мягкая – смысл всей режиссёрской задумки.

В течение фильма идёт двойная жизнь не только героинь, но и звуков: дождь и звучание Мессы Данте «Рай», звуки восстания на площади и музыка в голове Вероники, смерть куклы и вторым планом – всё та же Месса. И когда звук становится единым – он настолько мощный, что сердце Вероники не выдерживает. Бельканто способны исполнять только вокалисты со здоровым сердцем — отголосок темы режиссера, намёком показанной в девятой серии «Декалога». И в «Декалоге» же, в 4-ой части упоминается  вымышленный персонаж Ван Ден Буденмайер, за псевдонимом которого скрывался композитор практически всех фильмов Кшиштофа Кеслевского – Прейснер Збигнев.

Его композиторская тема написана по «Божественной комедии» Данте. Это действительно божественная музыка, отразившаяся на лице героинь. Музыка – это ещё один персонаж фильма, лицо которого – во взглядах всех героев фильма, портретные постановочные кадры с которыми мастерски изящны.

Кукольник… Верониками тоже управляет Кукольник. Две их «копии» — одна на случай повреждения первой. Жертва. Всегда что-то отдаётся в жертву для спасения другого.

Мистика фильма передана в ощущениях обеих героинь, живущих в разных странах – Польше и Франции, и чувствующих, себя частью другой.

Тема «двойников» уже несёт на себе отпечаток мистики. В литературе это отражалось не раз. Муки Раскольникова и тайна Дориана Грэя, власть и бесправие раба и слуги, короля и шута, маскарадная маска и лицо… Два героя – два мира, пространство осознанного и бессознательного, жизни и смерти. Здесь же – зеркало и вода, сон и явь, правда и ложь, тело и душа.

Два плана, двузначимость. Но в двойственности «Двойной жизни Вероники» к загадке примешивается нечто метафизическое, на уровне третьей плоскости, пересекающей несколько двойственных. Душа польской Вероники взмывает над залом. И абсолютный страх, что её хоронят заживо – потому как комья земли падают на стеклянную крышку гроба, а зритель в это время находится по ту сторону земли – его засыпают в могиле. Не только эти кадры позволяют ощутить многомерность картины, окончание которой хочется ещё более расслоить.

…У кукольника оказался шнурок от нотной партитуры (он послан в письме французской Веронике), который наматывала на палец польская Вероника. Откуда? Шнурок «вторая» Вероника рассматривает на фоне кардиограммы сердца, где шнурок выпрямляется в ровную линию и после сворачивается гиперболой. А маленький прозрачный шарик, в котором мир-перевёртыш, и он появился в обоих мирах? Согбенная старуха тоже сопровождает и одну и другую героиню. А ещё обе Вероники имеют привычку водить колечком по веку… Кукольник всё знал? Это он всё придумал. Он пишет сказки и, теперь, роман. Его куклы оживают, и он живёт, подчиняясь законам творчества, повинуясь замыслу и неизбежному конфликту. И он же, кукольник, завязывает судьбу обеих Вероник на музыке.

Звук и Бог. Звук и исток Вселенной. Звук, — а он есть всегда и во всём материальном мире, — обязан достичь наивысшей точки высоты на фортиссимо, и именно там он взорвётся, чтобы рассыпаться, утихнуть. Это и есть амплитуда творчества. Без граней. Только так можно сохранить вдохновение. И любовь.

Диалог с Мастером

«Есть верующие, ищущие, неверующие и разочаровавшиеся. Мы все одинаковы, и мы все должны иметь шанс прожить счастливую жизнь. Это единственный способ добиться мира и гармонии. Это трудно, но возможно»

«Люди забывают о том, что на самом деле вера – это интимный, глубокий внутренний разговор, в котором ты говоришь: «Я существую и ты существуешь, и это чудо»»

«Я не могу избежать темной стороны человеческой натуры, так как прежде всего для меня важна достоверность происходящего, а в любом из нас есть и тёмное начало.Но я стараюсь всегда дать своим героям шанс. И я думаю, что любой художник, писатель, режиссёр не должен отбирать этот шанс у тех, к кому обращена его работа»

Размышляя над статьёй, я сформулировала свои правила жизни:

1. Вся наша жизнь, как и художественный процесс, строится на основных правилах, принесённых Моисеем от Бога. Но каждый человек, если он торит свою дорогу, должен иметь свои правила, сформулированные жизненным опытом.
2. За фигурой мастера есть его Мастер. Об этом нужно помнить. Ищи своего Мастера. Ведь пока у тебя нет Мастера — нет как будто и тебя, человек не может быть вылеплен из пустоты. Родители принесли тебя миру, окружение сделало твой характер, Всевышний делает твою душу, Мастер лепит и оттачивает твой образ мысли.
3. Причины различий и сходства между творческими работами закладываются в детстве будущего художника. То, что художник выносит на поверхность своего творчества – отражение очень личных внутренних проблем, переживаний, чужих отражений.
4. Конфликт всегда находится во взаимоотношении с верой. Есть гармония – нет конфликта.  Но если есть гармония с верой, тогда конфликт неизбежно возникает во взаимодействии с человеком, в котором отсутствует вера. В основе любого трения, любого действия лежит конфликт. Без конфликта жизнь равносильна смерти.
5. Нужно принять, что существование в жизни – это и есть главное чудо. Каждый обитатель жизни имеет право на счастье. Но распределяешь счастье не ты. Твоё счастье — это мера отношений правды и иллюзий.
6. Одна из задач художника — распознать назначение обитания планеты Земля в Космосе.
7. Моя жизнь — повествование. Правдоподобный рассказ жизни имеет абсолютно понятный читателю/зрителю психологический рисунок, который заключён в главной метафоре повествования. Мой выбор: у меня нет времени на иллюзии фантастики и неправдоподобия.
8. Не ограничиваться замкнутым пространством своего государства. Путешествовать. Наблюдать. Познавать. Описывать.
9. Уметь нести ответственность за созданный своими руками мир, питая сочувствие к «своим героям».
10. Не подражать. В выводах использовать свой багаж. Выполнять своё назначение.
11. Оставлять воздух, пространство для домысливаний.
12. Искренне быть.

Дочь сегодня призналась, что только теперь она начинает осознавать, как надо просчитывать на несколько шагов вперёд процесс воспитания…

Они там, далеко, на райском острове. Туда от нас только самолётом. Трёхлетняя внучка уже осмысленно смотрит в монитор. Но улавливается какое-то застревание, мне не видится прогресс. Может, сказывается, расстояние. Несомненно – иная культура накладывает отпечаток. В кафе она уже может сказать официанту на английском. Рисунки, аппликации на стенах – это всё да… но мыслительный процесс её проходит мимо меня.

Когда росли Стася и Пашка, мы разгадывали кроссворды, шарады, играли в логические игры. Результатом было – Стася составляла свои кроссворды для детской рубрики газеты «Устинка». Пашка сочинял истории, в которых соединял несоединимое. Это было забавно и, одновременно, необходимо. Например…

Намешает в придуманных сказках разных героев и такой винегрет получается. Как-то перед Новым годом это было, заходит на кухню, где я у плиты вожусь, и говорит мне:

— Мам, дай тесто на соль попробовать, — это он так всегда выцыганивал тесто.

Я ему – вот, мол, и мне помоги – не только пробуй, но и лепи пельмени.

А чтобы его рот делом занять, прошу:

— И сказку мне расскажи…

Отщипнул он в деловито кусочек теста, в рот положил, а в руках кругляшек теста стал разминать, прожевал, вздохнул и говорит:

— Нормально посолено… Ну, слушай… Жили-были три сына: КарлаСЫН, АндерСЫН и МэйСЫН…

Я аж чуть, было, вслух не прыснула, смех сдерживая. Но знаю, что нельзя открыто смеяться – у нас с сыном серьёзные отношения.

«Вот жешь,» — сама думаю, — «Интерсплетация! Карлсон и Андерсон – это понятно, по сказкам их знает. Да, впрочем, и Мэйсн понятно – вон, уже целый год по телеку сериал о нём».

— Какие ж имена-то ты им дал интересные! – восхищаюсь.

— Они ж все сыновья, — добавляет мой маленький рассказчик. Так вот, жили они были, и не знали, что у них брат есть — ЕльСЫН.

Я уже так живот смехом поджала – только сидя могу лепёшечки пельменные катать.

— Ну так вот…Собрал их отец…

— А отца-то как звали? — спрашиваю.

— Ну, как-как – Бог его звали!… И говорит им Бог — вот вам компас, за три дня найдите своего брата.

— Постой-постой, — я вмешиваюсь, — А с чего ты взял, что они братья?

— Все люди – братья… — ответствовал сын важно, подняв указательный палец кверху.

Тут в дверь позвонили. Друзья пришли. И уже при них сын сказку досказывать не стал. А я, как после не старалась, не удалось продолжения услышать, всё его уже на совсем другую историю уводило.

Вот все годы теперь и думаю – чем же та-то история могла закончиться?

А ещё он лепил из аппликационной глины чудные бюсты. Самые замечательные были – бюст Пушкина и «Человек поющий». Бюст Пушкина Стася как-то, полагаю — из ревности, разбила. А вот «Человек поющий», надеюсь, покажу Пашкиному сыну, или дочке, или и тому и другому – когда они будут.

Стася же отличалась умением рисовать, мастерить – рукодельница, одним словом. Самые ранние проявления её такого «рукотворчества» проявились очень рано: она заплетала в косички все верёвочки, ниточки. У бабушки была скатерть с бахромой, так эта бахрома вся была сплетена в косички. А однажды пятиметровый удлинитель превратился в в пятидесятисантиметровый. Это было шедевром! Удлинитель пришлось выбросить, но история осталась!

А ещё Пашка любил сочинять музыку. Сядет за фортепиано и катает-катает одни и те же созвучия. Десять, двадцать минут катает. А мы слушаем, с умными лицами. И прерывать нельзя, потому как Пашка в это время в творческом поиске и полёте находится…

Мда…Воспоминания – это не просто события. Это опыт. Он не всегда «сын ошибок трудных». Он – всегда балансирование между искренностью и ложью. Лжёшь самому себе – и получаешь в итоге ложь. Ведь жизнь человека – поле, которое только и знай, что засеивать и, после, урожай собирать.

— Как думаешь, снега уже не будет? – спрашиваю Володьку за завтраком, глядя  в окно.

Хотя, и так понятно. Серый кокон неба навис брезентом над городом. Земля уже согрелась. Вот-вот начнёт парить и выплёскивать цвета – жёлтый, зелёный, красный. Те самые, что колбочкам зрачка близки. Жёлтый – до. Зелёный – фа. Красный – ля. До, фа, ля – доминанта фа мажора.

Перезимовали. А Володька произносит это слово ещё в декабре, когда день начинает прибавляться.

Посмотрела ночью фильм Павла Павликовского «Ида» (2013). Под впечатлением, пишу эссе о просмотренном и сопоставляю всё, что накопилось от просмотра «Левиафана» Андрея Звягинцева (2014), и «Декалога» Кшиштофа Кеслёвского (1989).

Библейская тема сегодня становится модной. Это — страшно. Страшно – потому что «модно». Идёт излом между авторским – штучным и масскультурой. Неужели эта тонкая струйка воздуха сможет преобразить умы толпы?

Отбросив все «не верю» по поводу режиссёрской работы над «Левиафаном», суть фильма бьёт по среднему колоколу. Затронуты в нём нравственные и моральные стороны, планка которых пала неимоверно низко. В этом нет выдумки. Я сама родом из маленького городка, с которого будто списано всё, что было в «Левиафане». И по иронии судьбы имя этого городка — Серебрянка, как и того, что находится рядом с Териберкой, где шли съёмки кинокартины.

«Декалог» и «Иду» я бы отнесла к над-нравственности. Эти фильмы – разговор с Богом. Это большой колокол. Пытаясь расшифровать каждую серию «Декалога» и привязать её к какой-то из заповедей, поняла, что это сделать у меня не получится. Видимо, мало знаю. Не так понимаю. А как – «так»?

У меня старая «неправильная» Библия. Её мне подарили друзья финны, которые приезжали к нам с религиозной миссией в Серебрянку, когда я работала в конце восьмидесятых – начале девяностых в городской администрации заместителем Главы города по делам молодёжи. На мне же были и вопросы религиозных меньшинств. Мы очень много общались. До сих пор помню имена – Тапио, Сиркку (в переводе имени – маленькая жёлтая птичка), Эндрю, Илана и переводчика Диму. Они проводили молебны. Рассказывали о своих выходах к Богу. Пели псалмы. Они были адвентисты. Потому и Библия, которую они подарили, не православная, а протестантскся, с уклоном в субботу. В то время и начались мои сравнения, искания «разного» Бога.

Потом уже в православном Храме я приобрела другую Книгу. А вчера сиделка принесла Молитвослов. Во всех книгах этих – воззвания к душе: о воле, о долгах, о хлебе насущном, и благодарение, но рядом послушание, отречение, устрашения.

Мы же, человеки, мним себя божками. А где эта грань – недочеловека и человека?

…Сегодня удалось помыть мамане голову. Помогает противопролежневый матрац. Маленькая, чистенькая. Она съела совсем немного овощного пюре. Настоящая чистая суббота.

Мои ощущения-воспоминания снова опрокинули меня в детство: я кормлю кукол, ковыряя игрушечной ложечкой в такой же игрушечной кастрюльке. Но там пусто. Я, недовольная пустотой, иду в огород, рву щавель, туда же – маленькую помодорку. Прячу всё это от взгляда мамы, пробираюсь украдкой в свою комнату, будто нашкодила. Но куклы отказываются есть. И съедаю всё это сама.

…Опять болит спина. Пора бы сдать анализы. Замучил стоматит, больное горло. Врач говорит, что иммунка совсем села, лейкоциты надо бы поднять. Но выписанные лекарства неподъёмные. Не до этого. Сейчас помощь нужна мамане. Вот наступит весна и сил будет больше.

Мастер задал нравственные вопросы — как понимаешь:

Что такое вера?

Что такое совесть?

Что такое правда?

Стыд

Обнажение души

Испытывая раздражение…

Счастье. Для меня счастье – это состояние свободы. Ничего не сковывает, не мешает. Длиться это долго, конечно, не может. Но в это состояние постоянно хочется вернуться. Это полное отсутствие суеты, спешки. Это ощущение мгновения. Его разрушить может что угодно – телефонный звонок, любой чужой шум. Получается, счастье – это что-то родное. Но оно не из тебя, оно приходит к тебе. Значит, если оно родное, то часть меня где-то есть вне меня. Оно проникает внутрь. И настолько эфимерное, что только от кнопки твоего внутреннего шкафа зависит – сколько времени ему отведено в тебе продлиться. Помнятся такие ощущения долго. Вот, например: сижу на полу в кухне, только что насыпала котам корм, они хрустят им, а я просто наблюдаю. И мне не хочется шевелиться, будто что-то спугнуть боюсь – уютно. Меня не тошнит. У меня не кружится голова. Я живу. И в этих пяти буквах «я-жи-ву» – замерло что-то и протянулось дымкой взгляда на котов. А внутри – музыка, лёгкая, воздушная. А ещё помню – сына в роддоме принесли наконец-то (после выговора мне педиатром, что он будет олигофреном), я разворачиваю его – внутри страх, просматриваю всё тельце (вот, дура – думала, что это как-то внешне должно проявиться), а он сопит носиком, и потянулся руками за голову, аж напрягся весь – маленький такой, а уже потянулся, как взрослый… И внутри у меня воздушные шарики полетели. И теперь, взрослого его обнимаю – а он на три головы выше, а прижмёт меня к себе и в волосы поцелует… И – те же воздушные шарики в душе лопаться начинают, а из них – конфетти.

Почему нужно страдать?

Нет ответа…пока

Что такое реальность? Можем ли мы её изменить и кто мы в ней?

Реальность – это окружение. Малый круг и большой. Малый – близкий, в него входят события минут, часов присутствия тебя в данной точке пространства. Выдуманное или настоящее – но именно в конкретный момент. Эта реальность может быть внешней или внутренней. И там, и там – соприкосновения с образами и смыслами. Мои герои в моей голове – это моя реальность. Я не довольна ответом кому-то, и потому «разговариваю» с ним мысленно – это моя внутренняя реальность. Внешняя же реальность – столкновение с другими реальностями. Но она более длительная. Внутреннюю ты можешь разорвать сном, трамадолом (если невыносимо болит голова), тогда, правда, начинается реальность сновидений – мозг продолжает искать цепочки взаимоотношений тебя с внешним миром.

Ещё реальность внутренняя может быть растянута во временном пространстве, если ты тянешь её за собой, переживая за что-то, волнуясь за кого-то. Конечно, это состояние конкретного субъекта. Реальность в более широкой плоскости – это влияние на тебя процессов жизнедеятельности, связанных с социумом, политикой, религией. Но это всего лишь влияние, которому ты можешь не поддаться. Мир твоей реальности может быть закрыт для вторжения. Но это уже на грани сошествия, сдвига – к изоляции. Если ты сформировал нишу своего комфорта, и кожа твоя не поддаётся воздействию извне, то ты можешь влиять своим присутствием на реальность окружающую – энергией мысли, слова, смыслов, и тем самым менять её.

Когда у меня большая загруженность и нет сил приготовиться к назначенной по расписанию встрече – клиент звонит сам и находит причину сам, чтобы высвободить моё время. Вначале удивлялась, теперь – нет. Это форма корректировки внешней реальности. Есть, конечно, неизбежности в реальности. Они – от соприкосновения с теми, за кого ты взялся нести ответственность. Хороша философия «я никому ничего не должен», но это отстранение на уровне, пока не понятном для меня. Я должна тем, кого приблизила к себе, «приручила». Это моя придуманная  самой себе реальность. И этот круг куда шире личного пространства. Хотя, его, при желании, можно отодвинуть, проигнорировать или приблизить.

Разбивая год на месяцы, недели, дни – Евктемон, возможно, искал упорядоченность. Пифагор, высчитывая отношения материального мира, возможно, искал упорядоченность. Платон, проводя параллели между звуковой волной и планетами вселенной, возможно, искал упорядоченность…

Поиск – это и есть, возможно, главное в жизни. Что я ищу? Что я искала в детстве?…

Помню – я искала тайну. Ещё не знала, что именно, но уже искала. А нашла чемодан, до которого никому не было дела. Он стоял, заваленный барахлом, в углу сарая. Там же лежали старые пальто и шубы. Ими по весне накрывали от заморозков грядки. До чемодана я добралась украдкой, когда родители ушли в собес. Я не знала, что такое собес, но туда мама и папа зачем-то ходили регулярно.  Я даже думала, что они там работают. Маму после моего рождения определили на пенсию, как многодетную. Я была шестой. Но братик передо мной умер маленьким. Меня уже и не ждали. Ещё бы, родителям по сорок пять и сорок шесть. Папе дали путёвку в санаторий Рахмановские Ключи, после него мама и обнаружила что, причиной её расправленных морщинок стала я. Сёстры рассказывали, что она нервничала, хотела избавиться – куда, мол, ещё один рот. Папа сына хотел… Уговорили. Но мать условие поставила, что если девка родится – пусть отец её сам воспитывает. Так всё и началось.

Папа был для меня самым близким человеком. Он играл со мной, учил музыке, вплетал банты в тощие косички, много рассказывал о своей семье, сочинял стихи, песни. А когда я болела, а это было часто, он поил меня тёплым молом с мёдом, маслом и пенкой. Вечерами мы садились около небольшого, с трёхцветной плёнкой, телевизора. Но я не смотрела его, а смотрела на папу. Любила гладить папкины оранжевые курчавые волосы, и постоянно спрашивала: — А когда я вырасту, у меня такие же будут?

Папа улыбался, прижимал меня, и мы смотрели какой-нибудь «Кабачок тринадцать стульев» или кино, в конце которого добезума хотелось плакать.

Мама всегда была рядом, но не вместе с нами.

Чемодан я открыла без труда. Какие-то письма, за которые сейчас многое бы отдала, старая потрёпанная, но большая книжка «Сказки А.С.Пушкина», которую я утащила к себе, открытки, подписанные на непонятном языке, и несколько фотографий артистов. Здесь же блестящий портсигар, а в нём марки, снятые с конвертов…

Тайна исчезла. Это оказался обычный чемодан со старыми предметами.

Сегодня я вспомнила о нём. Явственно встал запах содержимого. Этот запах стоит около свекрови. А я запоминаю события запахами. Почему перекинулась такая параллель из того далёкого чемодана в сегодня? Что общего между чемоданом и сегодняшним днём?

Скарб, который мы собираем всю жизнь, это всего лишь труха. Куда важнее память и умение понять «что ты искал», «что ты нашёл», «что не уберёг».

Сегодня ей уже в восьмой раз за два месяца откачали жидкость из лёгких… Ей больно. Врач сказал, что нужен медицинский матрац. Пашка (сын) и Володя съездили, купили. После сложного укола маманя уснула.

Вот и день ещё один укатился в прошлое – к чемодану. Остаётся – в памяти искать связи с сегодняшним днём, возможно, чтобы себя упорядочить. Зачем вот только?

Я люблю эти дни, когда утром около семи утра выхожу из дома. Сегодня урок в восемь. До студии недалеко – семь минут ходьбы. Машины выстроились во дворе – спят. Тишина, не свойственная для города. Даже дворника ещё нет, он выйдет, когда начнёт светать. Но уже птицы проснулись – пересвист, перещебет, тихонький пока, будто разбудить кого боятся. Тепло, наверное, днём будет. Утро – а уже минус пять всего.

На уроках и между ними, как обычно, время, будто тарелка блином брошенная – летит со скоростью отсчитываемых секунд в дирижировании. Порадовала одна из самых маленьких учениц – Аружан, ей всего шесть, а она уже играет, как маленький ангел. И видно, что музыка для неё – океан, и она в нём, как дельфин. Слушает новую тему, а сама пальчиками по струнам бегает, повторяя на абсолютном автомате инструментал. Переспрашиваю, подозревая, что меня не слышит – ничего подобного.  Может, это и есть представитель новой формации? Ещё несколько месяцев назад, в начале лета прошлого года, когда её привели родители, она меня удивила глубиной взгляда, пытливостью вопросов – и это в пять-то лет! Возможно, этот маленький человек пришёл в мир, имея особую миссию. В таком случае я счастлива, что смогу её какое-то время вести. Но у меня страх – мой потолок знаний не за горами. Как не разочаровать? Вдруг я её обнадёжу, а объяснить не смогу, что моя планка дальше не поднимается… Хотя, может, это ещё один шанс работы над собой?..

Странные испытываю ощущения себя в этом процессе – обучения. Длится это уже тридцать лет. Но об этом пока не до конца оформившиеся выводы. Позже опишу, когда ощущения перерастут в познания себя в этой точке.

Прислала письмо подруга из Воронежа – Ирина Ким. Нашей дружбе пять лет. И от первого дня до сегодня – это значимо для меня. По её письмам я учусь многому. С интересом наблюдаю за человеком непростой судьбы и обладающего здоровым нервом мышления, и неподдельной гражданской позицией – что сейчас редко встретишь. В прошлом году она поехала с детьми из Байконура, где жила, к родителям, под Воронеж. Но отца уже только успела похоронить. Так там с матерью и осталась. Несколько дней назад предложила ей вспомнить и восстановить замечательные размышления её о месте творческого человека в современном мире, о бардовском движении, к которому она прилежит, да и я исследованиям которого отдала часть своей жизни. Вот и сегодня она пишет, а я комментирую: «Здравствуйте, Вета, Владимир!
спасибо за поздравление и информационно-моральную поддержку)))) (это она так скромно — о получении Гран-При на Воронежском фестивале «Струны души»)
Я понемногу привыкаю, появляется окружение, которое пусть не родное, но и не холодно-равнодушное…

Город встретил меня тепло)
И работа мне нравится, и с коллегами складывается и с детьми…во всех трёх местах (гитаристы, даунята-аутисты, кадеты))))

и успехи в конкурсах, и интересные встречи…

Это я всё о том, размышляю, «к той ли стене лестницу поставила»)))
И, поскольку, сопротивления среды не замечаю, думаю, что в правильном направлении двигаюсь)

Что касается конкурсов, то приятно получить признание и комплименты услышать)
Но особенно приятно было петь в течение почти двух часов то, что всегда хотелось, но некому было…
сольных концертов у меня никогда не было… и радостно, и волнительно)

А грамоты-звания-награды — это не цель и не смысл…
до полтинника без них благополучно жила.
А теперь…один конкурс за другим…
зачем мне это надо?
засомневалась в себе? решила проверить наличие пороха в пороховницах? подумала, что это неплохой способ знакомства и  самопрезентации (сокращает время, — не нужен пуд соли, полпудом обойтись можно)?
и то, и другое, и третье…
ах, вот ещё — …если ещё на концерт решусь, то меня объявят торжественно, с пафосом, громко — лауреат!!!….и тогда зрителям останется прислушаться с авторитетному мнению)))
и то, чего не назвала..

Мы вместе с детьми прослушивались. Я на их глазах волновалась и проходила то же, что и они, и они радовались, что я прошла в гала концерт)))
У нас появляются совместные переживания и то, чем можно гордиться, с чем себя можно идентифицировать)

Вета, я очень рада оживлению переписки и испытываю огорчение одновременно…
не тороплю выговариваться…
и  понимаю. что не понимаю, что нужно сказать…какие слова найти…

…Возможно, мне  работа в коррекционной школе помогает сохранять оптимизм в моих далеко не оптимистичных  обстоятельствах…
и оптимизм в том, что и я мои ученики —  проект Бога.  Богу доверяю. Он знает лучше. Он знает всё.

Вета, желаю всем нам  всё претерпеть. И сохранить любовь и благодарность в сердце…

А про бременских я подумаю…
сяду и подумаю…
И ещё появилась идея в песенном конкурсе поучаствовать.
Если удастся записаться, отправлю песни в «исполнители» и Окуджавский блок.

Вета, спасибо, что вдохновляешь и провоцируешь меня на позитивную активность!

напиши, что помогает вам  переживать угнетающе-сложные обстоятельства
когда сможешь…
Ира»

Надо бы не затягивать с ответом…

Вечером сиделка рассказала особенности проведённого дня в компании мамани, которая бушевала, колотила пульты от телевизора и даже угрожала, и снова отказывалась есть.

Но была ещё одна жизненная новость – у подруги родилась внучка. «Крепышка, моделька» — как та сказала. Дай-то Бог новому рождению – дорогу ясную.

Сегодня я выспалась. Наконец-то, за последние не помню сколько. Среда. Мне не надо идти в студию. Я высвободила в расписании от учеников этот день для домашних дел. С этой недели у нас – сиделка. Кроме среды и выходных. Она следит за свекровью. Маманя меня сегодня порадовала – съела целых две ложечки каши, а в обед ей селёдочки захотелось.

Смотрю «Декалог».

Фильм — в тему дня… Ощущения, как будто заглядываю за край жизни. Почему так остро задумывания над смыслом её пришли, когда я уже шла по краю? Почему правильные слова для близких я не могла найти, а тем более сказать, в юности-молодости? Почему в состоянии успокоения, после серии испытаний, снова хочется заглянуть за край её? Но понимаю, что это заигрывания, а я уже отыграла своё. Вымоленный остаток права не имею тратить на игры. Фильм тяготит. Но, странно, продолжаю смотреть. С отвлеканиями на дела домашние и процедуры для мамани.

Не могу найти пятую серию.

Посмотрела выдержки оперного фестиваля «Порги и Бесс», сегодня проходил в Казани. Удивительны для меня выражения голоса через академический звук. И зачем они – деления на жанры, если изначальными были задачи проще: показать грань невозможного.

К вечеру свекровь снова затянула песню краха Ламермур: — Куда ни посмотрю – черти кругом… как сюда меня приволокли…знаю, отравить хочешь…чё ты тут делаешь – смерти моей ждёшь…И коронный вопрос — «ты кто?».

А я ей мысленно: «Покаяться надо… Не заберёт, если время не пришло…».

Во мне нет жалости. Почему нет жалости? Внутри будто река пересохшая. Была – и нет.

Прокручиваются в воспоминаниях сцены вхождения меня в эту семью.

Поздно это произошло – мне тридцать восемь, Володьке сорок. Уже устоявшиеся привычки. За плечами обоих почти жизнь. А ныне вместе уже столько, что впору говорить, как Володька: — Я никогда ни с кем так долго не жил.

Переписка со снохой – одиннадцатого пойдём на семинар по ораторскому искусству. Зачем я иду туда – просто, за компанию, да и чтобы с сыном лишний раз рядышком побыть. С дочерью попереписывались. Они с внучкой уже четыре месяца живут на Бали, виза до марта, но возвращаться не собираются. Она – удалёнщица. Не приживаются дети здесь. Сын тоже присматривает – куда бы уехать. Да и мы с Володькой… Переезд – как спасение, как натягивание на себя новой жизни. Но об этом после как-нибудь. А сегодня уже подходит к концу. Маманя зовёт. Сделали туалетные дела. Присела на краешек кровати её, молчу, просто смотрю на неё, руку глажу. Маленькая она стала. Даже зубы куда-то внутрь ушли, а подбородок остреньким стал. А на фотографиях молодости красивая была. «А я какая буду?»…

Доступ дан. Пока вникаю в то, что происходит в Мастерской. Подобно кошке прохожу по стенке, принюхиваюсь, читаю, заглядываю на страницы незнакомых мне людей, смело высказывающихся о вере, клоуне, эксгибиционизме, доброте, счастье… Не выдерживаю – мечу территорию измышлениями о реальности. И жду с замиранием. Разрушила что-то? Выскочила? Но не отругают же… Даже если кому-то это ну никак… Это моя реальность, с моими страхами, которые вытаскиваю или утрамбовываю в себя – пока непонятно.

Устала сегодня. Хоть табличку на себя вешай «Осторожно! Злая собака». Хотя уроков было всего четыре. И четыре таблетки кетонала. Муж встретил,  и мы пошли искать детскую поилку – свекровь лежит уже второй месяц, отсчитываются дни её с тяжёлым стуком. Четвёртая стадия. Почти девяносто… Пить из трубочки неудобно. В ближайших аптеках не нашли.

Уговариваем пить, есть. В памперсе лежать отказывается. Купили биотуалет. Да, это спасение.

Она делает всё меньше шагов. А слов говорит много.

Читала, что у каждого человека определённый запас слов. Закончится запас, и жизнь закончится тоже. И я думала тогда – а как же глухие с рождения? Получается, что слова – это не только словоформы, это и мысли, и чувства. А отражением их может стать взгляд, жест, даже спина…

Порции с кашей, супчиком становятся всё меньше. А она всё равно не ест. Пашка – сын мой привёз капли, вызывающие аппетит. Говорит, что они воздействуют на мозжечок. Не помогают. Видимо, не на каждый мозжечок.

Вчера, после тирады сумасшедшего бреда, попросила поставить ей Кальмана, и плакала.

Воспоминаниями не делится. Смотрит тускло. Щёлочки глаз стали маленькими. И сама как-то ссохлась. Кожа – бороздами, морщинами. Оказывается, морщины не только на лице, но и на всём теле.

И бормочет что-то невнятное.

О чём я буду бормотать?…

Получается, в такие минуты я думаю о себе. Её жизнь, её опыт – моё наблюдение. Кто-то так же будет наблюдать за мной. Думаю – что я буду делать не так, как она? А получится ли? А в своём ли уме буду?

Вот бы разрешили эвтаназию. Я бы для себя ею воспользовалась. И только крематорий. И никаких традиционных поминок. Просто так надо помнить.

Час ночи. Окликнула сына, говорит, глядя на телевизор: — Почему одно и то же показывают?

А телевизор выключен.

— Спи, мама, спи… Одно и то же показывают…