Архив за месяц: Май 2018

Сегодня я хочу поговорить с тобой о счастье. В разном возрасте оно представляется по-разному. В детстве это может быть шоколадка или мороженое. В моём детстве было счастьем заполучить обёртку от шоколадки «Алёнка». А уж попробовать её – ух… верх счастья. Мороженое в нашем маленьком городке продавалось один раз в неделю – по четвергам и в одном-единственном киоске. Оно возлежало огромным бело-кремовым кубом на подносе, и не успевало оплывать. Подобная белому кубу продавщица в фартуке и высоком белом колпаке, ловко подхватывала специальной ложкой ванильную массу и быстрым движением опрокидывала её в вафлевый поджаристый стаканчик. И вот оно в руках, твоё счастье…

В школе счастьем казалось всё самое удачное – пятёрка, поход классом в горы, интересная книжка с приключениями, «В гостях у сказки» по субботам, первая любовь, последний экзамен и выпускной.

В юности – поступление в институт, сдача сессий, песни под гитару и костёр.

В молодости – свадьба, причмокивание твоёго ребёнка.

В зрелости – свой «угол», семейные вечера, встречи с друзьями.

В старости – когда ничего не болит и не тревожит, когда у детей всё хорошо.

Конечно, подмена понятия счастья налицо. Вначале мы принимаем за него материальные блага, и только после осознаём, что оно не может быть бездуховным. И если в детстве, юности и молодости  – это мгновение, то в зрелости и старости оно укрепляется и обретает длительность. Счастье, если счастье ты можешь ощущать и длить.

Я пыталась ответить самой себе на хрупкие вопросы, вроде этих – «что такое счастье?», «как его продлить?», «эгоистичное это понятие или его можно разделить с близкими?».

И вдруг я поняла, что я хотела бы выстроить пространство счастья. Мне увиделось, что главной целью каждого человека должно быть оно. И его надо заслужить. Не выслужиться, не заработать, а именно заслужить. В счастье человек может быть один или с кем-то. В нём я была не одна. Меня всегда окружало много просто людей и друзей. И это был «Остров песни». Первое упоминание о нём у меня идёт уже в 90-е годы, когда вокруг всё рушилось, когда жизнь виделась счастливой где-то там, впереди. И нужно было уже возводить стены, а фундаментом были детство, юношество. Но всё настолько смешалось, спуталось даже в стране, о каком счастье можно было думать. Время напоминало раскрой лекал, и не думалось – какими нитками будет сшито это полотно.

Жизнь – клубок суровых ниток,

Серых, белых и цветных.

Годы свяжут – кому свитер,

А кому-то лишь узлы.

Мастерицей пряди свиты:

Жизнь холщевая скупым,

Шёлковая – даровитым,

Нитка тонкая – больным…

 

Так написалось позже. В песне. И песни, казалось, были неотъемлемой частью счастливого острова. И его контур обозначился в двухтысячных. Мы собирали в свой проект поющих поэтов не только из Казахстана, но из разных стран мира. Вначале каждый четверг. Спустя пять лет – почти каждый четверг. А в 2010, когда у меня прошли первые операции, этот проект какое-то время вёл Володя и наши друзья.

И мне начало казаться, что счастье для меня кончилось, по сути и не начавшись. Но не хотелось мириться с этой мыслью. Я теребила этим вопросом воздух. И не хотела смиряться ни с диагнозом, ни с потерями, которыми обрастала и обрастала, начиная от потери сил и заканчивая потерями отношений.

Ушли те, кто должны были уйти. Остались те, кто должны были остаться. Ушли и песни. Они почему-то больше не сочинялись. Гитару стала брать в руки всё реже. Но пришла проза. За годы болезни написала пять книг. Вот только так и не издала.

А спустя три года мы поехали с Володей в Европу. Было тяжело многое. Но как будто открылось второе дыхание. И снова захотелось мечтать и думать о счастье. И снова замаячил впереди Остров. Я намеренно убрала слово «песни», потому что теперь в моей студии «Остров» была не только музыка в виде уроков фортепиано, сольфеджио и гитары, но и литература с записью аудиокниг.

И вдруг я поняла, что наступило время пересмотреть, переформулировать свою мечту. Это решение было настолько сильным, что «мечта», записанная на формате А-4 и маячащая у меня перед глазами каждый день мне напоминала: «В свои зрелые взрослые годы я здорова и счастлива, живу на берегу Средиземного моря. Я живу в достатке и продолжаю заниматься творчеством. Мои книги издаются в разных странах. Я посещаю всемирные книжные ярмарки не только как гость, но и как участник. Со мной рядом здоровые и счастливые мой муж Володя, дети, внуки и друзья…».

И как-то почти вдруг появилось первое издание моей прозы в Германии на немецком языке. Совсем недавно началась работа с переводчиком из Японии. А в 2015 году мы с Володей съездили на Остров. На реальный средиземноморский остров. И я поняла, что именно это тот самый остров, о котором я мечтала, который создавала почти всю жизнь…

«Копить на мечту» виделось каким-то эфиром. И мы просто работали. Работали так, чтобы приблизить эту мечту. И всё почти получилось. Сложно оказалось только одно – предугадать планы Бога. Он внёс свои коррективы. Метастазы в одном органе, теперь в другом – это не просто непредвиденные обстоятельства, это какой-то сорванный стоп-кран в поезде…

Возможно, нужно пересмотреть свою мечту.

Возможно, нужно просто всё взвесить и успокоиться.

Возможно, пора просто пересесть с поезда на …?

А что бы ты выбрал, что бы ты решил?

Впереди новая операция. Снова не увижу лета. Но может быть, когда-нибудь все «пропущенные» мною лета будут компенсированы… островом.

Другой жизни у меня просто нет. И у вас нет. Каждый из нас проживает только ему предначертанное. Ну вот, написала и задумалась: кто-то скажет, что он сам творит свою судьбу, – тогда то, что я пишу – не вам. Верю я в то, что расставлены мы, рассажены, разложены. И не Петей сверху, и не мамой и папой, и не тем, кто тебе говорит «да ты кто такая?». Вот на ладошке что-то такое изображено – и я верю, и не верю. А когда сомневаешься, но возвращаешься, значит, веришь. Пусть даже в эту ерунду, как сказал бы кто-то, но заглядываю в ладошку и вижу там линию жизни, спустившуюся чуть ниже середины ладони и ногтем прочерчиваю её вниз-вниз… и верю, что прочерчу. И понимаю, что не по Богу это. Но будто заглядываю через эту линию в какую-то другую галактику.
Помню по прошлому году, как меня шкарябнула брошенная фраза одного старого знакомца: «ты же понимаешь, что если он вернулся, значит это конец». Я просто забанила этого человека в соцсети. Мне пусто с ним и не о чем больше говорить, он ведь меня уже… того. А начало конца у каждого из нас есть. Даже у начала, у истока, у рассвета запрограммирован исход. Но к этому надо привыкнуть, что ли. И к тому, что жизнь всегда заканчивается. Вот только отрезок её имеет разное качество. И знаем мы об этом всегда, но осознавать не хочется. Это насколько нужно быть готовым, или отрешённым, или бессильным. Когда я была подростком, жизнь мне уже виделась расстоянием, ожиданием «от» и «до», и даже прощанием – в каждом дне, который не повторим, этим и значим.
…Изначален уход в приходе,
Увядание в расцветании,
А ещё: закат – на восходе,
И во встречах всех – расставания.
Жизнь моя, ты – прощание.
И всё равно, за столько лет моральной подготовки — не могу назвать себя готовой. У меня ещё есть планы — дописать не дописанные книги, дать образование внукам и… пожить на старости лет у моря.
9 мая мы с Володей сходили в парк Панфиловцев. И даже немного попела с бардами. Первые выступления бардов на 9 Мая я организовывала вместе с полковником МЧС Ринатом Файзуллиным четырнадцать лет назад. Эмчеэсники варили кашу, раскладывали по котелкам и кормили ветеранов, наливая и по соточке жгучей. А мы пели – с утра и до послеполудня, сменяя друг друга, пели хором и поодиночке. А люди подпевали и танцевали. Теперь состав поющих сменился на четырнадцать раз, но песни остались те же – военные, солёные от слёз, пропахшие войной. Ветеранов нынче уже и не видно. Пожилые, с медалями мужчины и женщины – это дети тыла, родившиеся в тридцатых, сороковых. Они вынесли на своих плечах тяготы детства, которое с нами, рождёнными в счастливые 60-е, уже и не сравнить. Но то было их детство. Голодное, в пальтишке из перешитой шинели, – но по-своему счастливое, потому что другого не было.
10 мая приехали старшие сёстры. Они-то как раз и родились в эти серые послевоенные. И в разговоре, коснувшемся памяти мамы и папы, Вера и Надя говорили о счастливом детстве. Может, потому мы там счастливы, что о нас было кому заботиться. Ты вымарал одежду, разбил коленку, – тебе раны обмоют, и постиранное платье будет висеть утром на спинке стула.
Так и только там, в детстве, мы постигаем науку заботы, сострадания и жизненных правил. В своём автобиографичном романе «Небо на ниточке» есть главы, посвященные моему детству и моим отношениям с родителями. Они были не простыми, как и отношения с сёстрами. И только сейчас мы, наверное, впервые за многие годы жизни, постарались расслышать и рассмотреть друг друга, пока прогуливались по городу, поднимались на фуникулёре на Кок-Тобе, фотографировались с «Битлз», любовались цветущими каштанами, и возвращались домой на метро. За 6 лет я снова села за написание песни, в которой выросли строчки:
Наговориться бы, вглядеться в лица бы,
Частицу «бы» пустить в расход.
Успеть без фальши спеть да помолиться вслух,
И взглядом окрестить восход,
И у друзей в устах не слышать дрожь и страх,
Под утро спев про всё и не устав,
Вот только сызнова судьба капризная
Не ставит визу просто так.

Праздники закончились. Впереди снова больничные будни.

Вчера, 1 мая, после нескольких мучительных суток, я впервые подняла голову с подушки и смогла посмотреть в окно. Летит перхоть с деревьев (так сказал Володя) – осыпается цвет. Низкие серые тучи со стороны гор натягивают одеяло холода. Скоро ливанёт дождь. Самое время разглядеть в этом предчувствии дождя то, что произошло за последние двадцать дней.
Подготовка к комиссии на инвалидность, которую я в этом году проходила восьмой раз, начинается с первой бумажки от врача, выданной тебе на руки — и так в течение года, бумажка к бумажке. Каждый год – одно и то же. Только комиссии могут почему-то поменяться адресами, а так же врач, который готовит тебе основную форму, а ещё – диагноз. Последний обрастает подробностями, и в моём случае – что можно было бы ожидать от его особенностей, если это достаточно неприятная стадия. Но врачи, а особенно врачи инвалидской комиссии ждут от тебя доказательств, что ты выздоровел. Именно так. Какие бы бумаги ты не приносил, складывается впечатление, что они от тебя потребуют, как у выпускника-фокусника, стоящего перед экзаменаторами: – А покажи-ка ты нам, дружок, вот такую бумажку! Как у тебя её нет? Найди! Иди по городу и ищи!, — и всё так доброжелательно, с пухом в голосе, от которого у тебя першит в горле. Но ты ничего не можешь сделать.
Конечно, я немного сгущаю. Последние два года комиссия лояльна ко мне. Но до этого момента всё именно так и происходило. Им не важно – в каком ты состоянии, да и кто ты вообще. Ты – очередная жертва списка, в котором есть указанием сверху «дать государству столько-то третьих, столько-то вторых и первых групп инвалидности; сократить, вывести в категорию реабилитации, отрапортовать в цифрах о выздоровлении (общества, нации)».
Причём здравая логика для настоящего ведения пациента отсутствует напрочь. Оскоминные примеры с больными без ног и рук, от которых ждут – вдруг-да отрезанное прорастёт. Я буду о своём. Моё отрезанное – внутри. Уже как-то писала сколько и чего. Но оно же внутри! Снаружи, если ещё и с макияжем, никто из незнакомых не увидит во мне «страдалицу». Да я и не собираюсь ею быть. Смущает нить рассуждений, начиная от лечащего врача до тех врачей комиссии, с кем мне приходилось столкнуться. Она пропорциональна следующей картинке. Если у вас в машине убрать часть коробки, подрезать шланг сцепления, потом надрез обмотать китайской сваркой, потом залить масла похуже, бензина подешевле – с виду она будет, конечно, оставаться той же машиной, но поедет ли… А тут ездит и ездит. Пять отведённых лет прошло, а она на прицепе с сопровождением, но припарковалась. Это я сейчас знаю, что после пяти лет инвалидности в одной группе мне должны были по закону дать бессрочную, по-другому её называют пожизненной, но не дали. Они нашли более изощрённый ход – группу понизили до третьей. Смотрите, мол, живёт же, как-то приспособилась. Значит, выздоровела. Это с третьей-то стадией рака? Выздоровела? И я поняла в чём дело. Поставить бессрочную – значит подписать, что ничего сделать не смогли. Чтобы что? Чтобы себя осветлить, отчёты не испортить.
И во время этой третьей группы инвалидности у меня «вдруг» обнаруживаются огромнейшие «непонятно откуда взявшиеся» опухоли в кишечнике (и в забрюшином лимфаузле ), которые, на минуточку, ну не растут мгновенно, а развиваются в течение нескольких лет. Так что же было на самом деле? Ни один врач ни разу не сел со мной рядом, чтобы выстроить эту логическую схему. Всё как-то на бегу, с перепираниями, наспех. Не говоря уже о том, что интервалы между этими «заходами» к врачу тоже перестали иметь смысл. Последнее время я прихожу к ним только за очередной бумажкой. Которую пишут-пишут-пишут, меня ни о чём не спрашивая, просто переписывая предыдущие данные, иногда приписывая никчёмное «живот мягкий, кожные покровы чистые, дыхание без особенностей, стул регулярный…». Это у меня-то, с кишечными проблемами…. И встаёт вопрос: а нужен ли пациент врачам? А нужен ли диагноз врачу? Последний вопрос смешон. Диагноз врачу – это то же самое, что диагноз обществу в целом, и он один «болен».

• А что вы хотите от меня? – сказала мне как-то одна из врачей, – За такую зарплату я должна ещё все ваши талмуды просматривать?
  Откровенный намёк – не правда ли?! О каких антикоррупционных комитетах речь? Вы о чём вообще! Брали и будут брать. И после того, как возьмут – станут внимательными, доброжелательными, покладистыми. Вот где актёрство и лицедейство. Не ходите в театр, люди – сходите к врачу и заплатите ему, чтобы увидеть «лицо-спектакль».
  Теперь мне к моим восьми годам инвалидности нужно «выстоять» ещё минимум три года, чтобы дали бессрочную. А они есть у меня? Устала – да? Устала наблюдать за всем этим. Устала таскать с собой сумку почти в восемь кг – это если только за год, состоящую из карточек, снимков, описаний, теперь ещё и дисков к описаниям, et cetera. Ради чего? Ради официального статуса. И ради щедрых государственных ста у.е. в месяц, которых мне еле хватает на неделю, чтобы иметь основные жизненноважные лекарственные препараты.

Штиль в голове – это, поверь, такое замечательное состояние: лежишь, и видишь, и слышишь, и различаешь, и плывёшь… Вслед растворяющемуся туману, который завладел моей головой и телом (я их намеренно стала разделять) на несколько дней. А до этого бушевал шторм – с температурой под 40, которая лихорадила, ломала, выливала из всей меня всё, будто измеряя соотношения рвоты, поноса и пота, до выжимания ночью постели, снова снизив мой вес и отобрав мои силы… Наверное, таким может быть ад. В какой-то момент я даже стонала от внезапной обиды на себя – не понимая, ну, почему, почему из сотен людей, едущих в поезде, Бог выбрал для этой вирусной инфекции меня? И вдруг поняла – так Он учит меня веровать, а не верить, и идти, а не доверяться. Кто-то и назовёт это бредом, но не ты, знающий, зачем мне нужна была эта поездка. Так я, точнее, мы с Володей поехали на пэт 24 апреля. Неет, вначале поездки ничего не предвещало таких неприятностей. Нам просто нужен был результат, в виде очередной бумажки. А может это он и ослабил меня… По приезду в 6.30 на вокзале нас встретили мои давние друзья, мы съездили в милый ресторанчик, позавтракали, но главное насыщение состояло в попытке минимизировать то пространство лет, на которое мы были расставлены жизнью по разным городам, по разным обретениям и потерям. Что-то получилось соединить. И это здорово, что мы учимся это делать, когда нам уже даже не по сорок. Люся и Саша остались для меня одними из первых лучиков сохранения семейных ценностей. Наш Рейтинг – был семьёй. Уверена, у Люси и Саши получится создать в этой жизни ещё много полезного, потому что они горят, постоянно движутся, совершенствуясь, ищут, не боятся «обнулиться», и находят. Каждый человек формирует своё окружение сам. До каких добродетельных помыслов ты добрался, то тебя и ожидает – в получении новой ступеньки знаний ли, в общении. …мы вспоминали прошлое, немного итожили, делились планами. Мы смеялись, грустили, радовались… А потом они показали на небольшом квадратике пространства па танго! Я не очень разбираюсь – аргентинское, бразильское ли… но это было улётно! «Я тоже хочу танцевать танго» – подумала я, – «Это как раз один из пунктов списка того, чему я в жизни ещё не научилась».
Потом был пэт. Тебе вводят изотоп фтор18, приготовленный в соответствии твоему росту-весу. Изотоп высвечивает все твои проблемные клетки и на аппарате КТ их фиксируют. Зафиксировали. Метастазы есть.
Что ж, борьба продолжается. Причины есть. И одна из них – приблизить день, когда я станцую своё танго.