МЯКАЛА
Мякала, мякала
Моя Мякала,
Лапкой за ушком
Потякала,
Мявкою шёрстку
Полякала,
Клубочком смеликалась,
Зявкнула, мявкнула,
И засапала.
Вчера опять трясло. Три толчка подряд – в 22.58, в 23.08 и 23.20. Каждый толчок выше четырёх баллов. Ощущение страха было настолько сильным, что сон пришёл только под утро.
В сейсмоопасной зоне землетрясения становятся чем-то вроде стиля жизни. У запасливых и аккуратных людей стоит, наверное, заготовленный «тревожный чемоданчик». И я представляю себе нелепую ситуацию, когда начинает трясти, а происходит это чаще ночью, и человек, поднявшись с постели «в чём мать положила», бежит за своим чемоданчиком, плохо соображая спросонья… Нелепо. Да и ситуация сама по себе нелепая: живёшь себе живёшь, строишь планы, и вдруг – разрушительное землетрясение.
Помню своё первое…1990 год. 14 июня.
Пятилетняя дочь была в детсаду, а мы с годовалым сынишкой только-только вернулись с прогулки. Жили мы тогда в малосемейном общежитии. Строили в 80-е годы такие многоэтажные благоустройки с маленькими секциями – одна комната, кухня, санузел и общий длинный-длинный коридор. Мне, как молодому специалисту, дали такую квартирку на третьем этаже. Посадив сына на горшок, я поставила кипятиться молоко. Достала морковь, тёрку. Тру морковь, одновременно разговариваю с сынишкой. Слышу – в коридоре монотонно кто-то стучится к соседям. Долго так стучится и однообразно. Тру морковь и вслух мысли проговариваю: — Если не открывают, чего стучаться-то?
Но внутренне подполз какой-то страх и интуитивно перевожу глаза на газовую плиту и веду взглядом по периметру кухни, и уже чувствую общее колыхание и вижу – монотонно стучит о стенку шкафчика половник. В голове только в этот момент сработало: — Землетрясение!
Хватаю сына с горшка и бегу вон из квартиры.
Уже внизу собралось много народу – и из нашего дома и из близлежащих. Спохватилась, что молоко закипит и зальёт газ. Оставила сына соседке и рванулась в квартиру. Бегу – а мне уже сопротивление: все вниз торопятся. Кто-то с вещами, кто с коляской, кто-то матрац тащит … Кто-то успел прикрикнуть: — Куда прёшь? Все вниз, а она наверх!
Успела – молоко выключила, похватала детскую одежду, что под руку попалась…
У дома – большое футбольное поле, на нём и расположились жители из окрестных домов. Я сына оставила той же знакомой, а сама в детсад побежала – за дочкой. Но детей тоже всех вывели и половину уже родители забрали.
Мы просидели в тот, напугавший всех день, до самого вечера. Поуспокоились и стали подниматься в квартиры. Позже узнали, что это были отголоски разрушительного землетрясения в Зайсане. До начала ноября ещё несколько раз чувствовались толчки, но реакция уже была на них более спокойная.
А в начале двухтысячных мы переехали в Алма-Ату. Судьбе ведь не прикажешь – где жить: в сейсмоопасной зоне, или в зоне других природных катаклизмов. Муж мой – родился в Алма-Ате, и для него частые почвенные потрясения уже были нормой жизни.
Я же привыкала долго.
2003 год. Утро. Ещё часа два до подъёма детей в школу и институт. Толчки начались горизонтальные – сразу мощные. Детям были проведены в школах инструкции – как вести себя во время землетрясения. И дочь и сын укутались в одеяла и встали под несущую балку. Четвёртый этаж – бежать по лестнице категорически запрещено. А у меня началась паника – не заготовлены пластиковые бутылки с водой. Вбила себе в голову, что если и засыплет, а рядом окажется вода, то можно ещё как-то продержаться. Муж спокойно вышел из спальни и разрядил обстановку, глядя на нас – испуганных: — Мы что, даже чаю не попьём?!
А позже земные колыхания уже стали входить в норму жизни. Я даже научилась определять – сколько баллов можно дать толчкам. Пройдёт землетрясение – я прикидываю: — 2 с половиной… И точно – уже в течение дня появляется на сайте объявление именно с такой цифрой баллов.
Но как-то в октябре 2006 года произошло землетрясение днём, где-то около четырёх баллов. Я работала за компьютером, когда начало трясти. Работы было настолько много, что я даже не сдвинулась с места, хотя колебания длились достаточно долго. Позвонил с работы муж, встревоженным голосом спросил: — Может, выйдешь на улицу?
Посмеялись, пошутили. А я стянула с тахты плед, укутали ноги. И с мыслью: — Если засыплет, так хоть ногам будет тепло, — продолжила работу.
А после подруга рассказала приключившееся с ней. Перед сном читает по привычке она книжку. А тут, ну, такая интересная попалась, и осталось-то дочитать всего несколько страниц, но глаза слипаются. Подруга закрыла книжку и выключила ночник, думая: — Только бы завтра не землетрясение, чтобы дочитать можно было…
Вот так и живём мы в сейсмоопасной зоне, находясь в состоянии то ли полустресса, то ли полуравнодушия. А тревожный чемоданчик я как-то собирала, но в течение года одно пригодилось из него, потом другое…И каждый раз, во время очередного землетрясения думаю: — Надо бы собрать, надо бы…
29 января, 14.59 – опять трясёт, балла три с лишним. Страшно. Пойду собирать тревожный чемоданчик.
Закончила писать в 15.01.
(читая очерк Виктора Максимова «Провинциальное ТВ»)
Бывшая сослуживица прислала мне на днях письмо – мол, нашему ТВ в этом году 55 лет. Ты же работала, пришли свои впечатления, фото и т.п.
Я письмо закрыла, а саму не отпускает память – вцепилась тем временем, как клещами, и даже как будто назад оттягивает, туда, в 90-е, когда это всё началось и продолжалось вроде недолго, но до сих пор осталась привычка раскадровки, будто на сцены жизнь раскладываю…
ВКТВ – так оно называлось тогда, в начале 90-х. Время было непростое, даже несуразное. Общее ощущение в людях – «хватай и беги». Общее ощущение в отношениях – тяжелые взгляды. Жизнь по талонам. Невыдачи зарплаты. Сокращения на заводах. Повальные отъезды на историческую родину. Перестройка – одним словом. Вот в это самое время я попала на ВКТВ, по объявлению, которое мне вручил знакомый Женя Зинин — «Нужны журналисты с филологическим образованием». Я – филолог, а журналистский опыт был только по работе в газетах. Но – взяли, вначале на испытательный срок, и уже через две недели – на постоянную работу. Об этом мне объявили перед самым Новым 1994-ым годом. Благословила меня на этот путь Галина Петровна Минаева.
А моим первым наставником стала Вера Лазарева. Своей неуёмной энергией, альтруизмом и талантом она собою, своим характером проносила через себя это время. Она была способна не просто брать интервью, а проживать часть жизни своих героев. Она поднимала сложные социальные вопросы, ехала в детские дома, в больницы, в семьи…Она на своих хрупких плечах вынесла столько раненых этой жизнью, что когда, спустя десять лет после нашего знакомства, я узнала о её правительственной награде, — мне стало грустно от непонимания – почему только сейчас, а не тогда…
Главным редактором программ была в то время Светлана Соловьёва. Её первые выговоры мне казались катастрофой. Но всё затмевала слаженная работа целого организма – с великолепными режиссёрами, журналистами, операторами, ведущими, осветителями, администратором. Одни только имена чего стоили – Владимир Вострецов, Сурова Людмила Ивановна, Объедков Александр, Ушаков Алексей, Владимир Минаев, Людмила Малько, Людмила Ванюшкина, Валентина Райхель, Крахин – просто Крахин, Ирина Калина, Саид Фазылов, братья Лазаревы, Ростислав Захаров… Это теперь, спустя двадцать лет, я могу сказать слова благодарности всем моим критикам и редакторам. Именно жёсткое, холодное резание живого молодого творчества даёт результат.
Самый первый мой новостийный сюжет был творческого характера – о коллекционере закатов – Анатолии Семёнове. И снимался он на плёнку. Кусочек этой плёнки мне вырезала потом милая добрая монтажёр Люся — Людмила Ивановна, и наказала: — Храни! Это последняя съёмка на кинокамеру, с завтрашнего дня переходим на видео.
А первый мой сюжет с видеокамерой был о…мусоре. Помню, как я тщательно выверяла каждую букву сюжета, опираясь на чистую планету Экзюпери и булгаковскую метлу. А мой первый оператор – Алексей Ушаков решил проверить меня на выносливость и потащил на крышу самого высотного здания, вот оттуда и вонзился первый кадр – из-под чистоты небес прямо в мусорные баки.
Потом были мои авторские программы «Бусинки» и «Молодёжный квартал» — с незабываемыми большими и маленькими героями, с историями их жизни, которые теперь уже перекочевали в мои рассказы и повести.
А ещё была жизнь. Зарплату выдавали макаронами и сахаром. Изнуряли командировки по выходным, когда детям дома, на съёмной квартире, нужно было уделить хоть чуточку внимания. И, конечно, интриги, обиды…
Обычное, областное телевидение. Мне не всё в нём нравилось. Но было это всё каким-то уже солидным, взрослым. Это было моё ТВ, в квадратиках плёнки дорог которого вместились многие тысячи жизней. Сберечь бы это наследие, чтобы спустя одно-другое столетие люди знали, что ценилось в наше время, что было востребовано, чем наполнялся день, и какие смыслы остались за кадром.
Слово это до конца не могу выговорить. Не потому что имею дефект речи, а потому что слово это для меня до сих пор, как иностранное, как инородное. Особенно, если подумаю о том, что оно относится ко мне вот уже два года. Инвалидом я стала по стечению жизненных обстоятельств. Рак. А потом последствия химиотерапии. И благодаря этому событию жизни, узнала, что значит поговорка – «от сумы не зарекайся». В этой поговорке есть ещё «от тюрьмы», я разговор поведу о первой её части.
Ограничение в передвижении
Нужно нормальное питание – по диете
Лекарства – горстями + мази, бальзамы
Дополнительные предметы обслуживания – бандаж, фонендоскоп
Обследования в больнице – МРТ, сцинтография, УЗИ, анализы, онкомаркёр
+ квартплата, оплата телефона, Интернета
— Зачем инвалиду Интернет? – кто-то задастся этим вопросом.
И это значит уже только одно – этот человек пытается сократить затраты вышеперечисленного, а значит, он заведомо уже носит в себе мысль о паразитическом существовании инвалида в обществе.
Такой ход мысли о том, что тебя «выщелкивает» жизнь, начинает обретать очертания примерно после года признания тебя комиссией по инвалидности. И есть те, кто не выдерживают сопротивления давящего на тебя общества.
Ты как будто противопоставлен ему — обществу.
Есть, говорят, сообщества инвалидов – тех, кто объединились, для чего только – не понятно. Это, скорее, сообщества психологической раздраженности. Во-первых, их нужно найти, во-вторых, до них нужно дойти, а в-третьих, там нужно себя обрести. А ни на что это нет сил. Потому что утром еле-еле сгребаешь себя с постели. После бессонной ночи. С разбитым телом, больной головой, ты миллиметровыми шагами шарашишься в туалет, потом в ванну, где самостоятельно не можешь помыть даже голову, потому что боль не даёт этого сделать. Потом – на кухню. Твой первый завтрак – горсть таблеток. Второй – как получится, из того, что есть в запасах.
Когда ты здоров – не задумываешься над лишним куском хлеба. И это правильно. Ты – царь событий. Ты их формируешь. Ты ими управляешь.
У Инва всё до наоборот.
Общество не создаёт заботу, а показывает, что оно заботится. Почувствуйте разницу. Это как успешная молодая девушка, оказавшаяся в общественном транспорте уступает место престарелому пассажиру не по причине уважения, а для демонстрации своего поступка.
Внешне это выглядит однотипно. А внутренне. Но кто у нас о внутреннем обеспокоится? Разве что психолог, или как их сейчас можно называть – коуч. Но за ваши деньги. Почему бы за ваши гроши вам не разложить по полочкам – что вы из себя представляете там, внутри.
Вот стоят две чашки на черном столе…
Из интервью-рассказа Ильи Шаньгина «Не да Винчи»
А я не умею рисовать.
Всегда завидовала, даже не человеку – нарисовавшему, а самому изображению, — тому, которое оживило лист бумаги.
Вот лежал он, такой белый, чистый, пробуждая фантазии…Ну, почему?.. Почему всегда хочется вмешаться, нарушить, и даже уничтожить идеальное. Это что же такое получается? Рождённое, не искушенное, подобное белому листу, обязательно должно поменять цвет своей чистоты? Примеряя на себя цветные платья, рубашки в клеточку, галстуки «от гуччи», фуфайки от дядьмити, серую одёжку от Рубцова, и только после — тонкие ноги от Дали, взгляд от Джоконды, характер от Солженицына, пальто…а не важно от кого, — главное, чтобы душу будоражило.
В какой-то момент перестаёшь довольствоваться простотой, лёгкостью натуры. Ищешь сложности. Сам, добровольно обрекая себя на мучения поисков новой формы.
И вдруг сталкиваешься лбом с предметом, захватившим тебя всецело. Между вами происходит что-то сродни химическому процессу. И ты проникаешь в это нечто, изучаешь его по деталям, и даже с закрытыми глазами способен воспроизвести воображением изгибы, ложбинки…И это вызывает трепет, поднимает столб стона, отрывает от земли.
А потом приходит поздняя осень. И оказывается, что это всё было не важно.
И ты снова ищешь простоты и даже пустоты…Не той пустоты – картофельной, а пустоты с воздухом для свободы, для полёта.
И это тоже интеллектуальная игра.
Всё – игра. Он и она встретились, — это игра. Он и она расстались…Нет, это уже не игра, а жизнь.
Вот и подобралась – сквозь формы, цвета, воздух – к главному. К вопросу, изображенному на листе, — зачем всё это было? Тоскливый вопрос чеховских героев. И, подобно Ионычу, хочется поведать свою историю прохожему. Любому прохожему. Только вот у любого прохожего тоже есть своя история. Свои цвета. Своя Джоконда.
Проснувшись первого января где-то около полудня, мысли мои, выплывшие из сна, сбивали друг друга, просясь быть где-то зафиксированными. Потому и излагаю их, снабжая некоторыми размышлениями.
Когда человек появляется на свет, его предназначение уже расписано оттуда, сверху – каждый шаг, количество лет, встречи и предназначения. Это идеалистический путь. И, если следовать этому пути, не утруждая себя работой над собой, то можно деградировать настолько, что уже ничто не спасёт ни тебя, ни твоих отпрысков ни в физическом теле, ни в духовном. Поэтому только одно следует учесть каждому человеку: жизнь – это работа над собой, над умением разум совместить с ритмом сердца, умением найти гармонию в соотношении себя с окружением.
Истолкование соразмерностей у каждого основывается на воспитании, образовании и собственном опыте. Но воспитание, образование и опыт необходимо получить. Годы уходят на формирование точки отсчёта, когда каждый молодой человек или молодая девушка, стоя на пороге своего духовного созревания, находятся на распутье. И это происходит всегда, когда каждая семья начинает жизнь как бы с пустого места, без учёта предыдущего опыта.
Скажете, да где же это видано, чтобы молодые люди современного мира не выказывали своего предельного самомнения, своей молодой амбициозности, или, как более принято говорить – молодёжного максимализма. И сожаление людей, уже получивших шишки на пути приобретения опыта, ни к чему не ведёт по одной простой причине.
Эта причина – утеря традиций. Утеря традиций взаимоотношений молодого и старшего поколений.
Небольшой пример необходимости поддержания традиций.
Традиция – это сформированное правило, основанное на опыте, сложенном из большого количества соединённых в одной точке принципов.
Традиции очень ценились в дворянских и аристократических семьях, откуда выходили люди, ставшие впоследствии знаменитыми, благодаря своему образу мышления и принёсшие существенную пользу человеческому укладу.
Утерянные традиции наносят значительный ущерб как отдельно взятому человеку, так и обществу. Потери формируют такие черты характера, как неуверенность в себе, разочарование в собственной значимости. И, что более страшно, признание самому себе уже в конце жизненного пути бесцельности прожитого.
Впрочем, если отношение к традициям гиперболизировать, как произошло с героями фильма «С лёгким паром», то может произойти резкий перелом. Происхождение точки бифуркации, которая делает резкий поворот в судьбе, если посмотреть на этот вопрос пристально, это тоже часть традиции. Важно, чтобы над человеком не возобладало безумие или гиперболизация проблемы.
Именно традициями закладываются правила взаимодействия с близкими, друзьями и, конечно, с самим собой.
Итак, с основами принципов формирования традиций немного понятно. Их формирует ближайшее окружение.
А вот сами традиции – что они представляют?
Подобно Ломоносовским штилям, традиции могут быть подразделены на низкие и высокие. Эти два вектора будут иметь и среднее значение тоже. И каждый вектор ведёт к достижению разноуровневых целей. Подобно тому, как маленькая лодка может затеряться в океане, и большой корабль не уместится в маленькой речке, так и соразмерность назначения традиций формируется для поставленных целей.
Те родители, которые задумываются о том, что они способны дать своему дитяте, могут как помочь, так и навредить формированию ребёнка. Больших успехов достигали те родители, которые из поколения в поколение передавали свои знания ребёнку – в портняжном деле, во врачебном или в пекарском. Свобода выбора профессий советского периода дала человеку неограниченные возможности в выборе, но не дала направлений – как этой свободой пользоваться. И произошла утеря традиций. По этой же схеме разваливалось и всё наше постсоветское общество, получившее свободу и независимость, но утратившее при этом главное – преемственность. Потому и уничтожены научные центры, разорены библиотеки, а в школах и иных учебных заведениях осталось совсем мало учителей, всё больше – преподаватели.
Процесс зашёл настолько далеко, что уже создаётся впечатление полного краха, развала всего и вся, хаоса. В этом хаосе идёт, несомненно, поиск новых форм. В искусстве это постмодернистские прощупывания, в науке, инженерии, электронике это тоже получило свои названия. И есть, и будут утверждения, что это всё основательно, прочно и незыблемо. Мне же видится это похожим на громоздкого слона Дали на тонких длинных ногах, или баумовский воздушный дом загадочной страны Оз, где оторванность от почвы, от заложенного фундамента держится на зыбком восприятии, на ощущениях, домыслах, а не фактах или твёрдых намерениях.
Воспитание в семье – 20%
Разум – 20%
Сердце – 19%
Образование 20%
Поддержание традиций – 18%
Дух авантюризма – 2%
Подробности описания традиций.
Традиции воспитания:
Планирование
Принципы взаимоотношений матери и отца – уважение, бережное отношение друг к другу и к интересам друг друг друга.
Традиции чтения
Передача ребёнку родителями профессиональных навыков
Беседы воспитательного характера
Совместное приготовление еды – хотя бы один раз в неделю
Совместное или по заведённому графику наведение порядка – в жилище, в отношениях, в себе
Взаимоотношения с близкими и дальними родственниками
Взаимоотношения с друзьями
Взаимоотношения с приятелями
Взаимоотношения с посторонними людьми
Традиции образования и профессии:
Планирование
Приобретение навыка получения знаний
Стремление к высшему образованию
Традиции формирования семьи:
Поиск спутника или спутницы жизни – намеренный, согласно воспитанию и образованию
Традиции увлечений:
Увлечения формируются в детстве
Чётко отграничиваются увлечения и профессия…
Мою первую любовь звали Олег. Точнее, это я была его первой любовью. Мне было уже восемнадцать, а ему – щеглу, приехавшему с северо/в погостить на каникулы к бабушке – только-только стукнуло четырнадцать. Но внешне он выглядел старше…
Глядя на объявление о семинаре, я зарылась в путах Интернета, чтобы выбить из себя навязчивую мысль: — А вдруг это он? И имя, и фамилия сходятся…
Нет, этот родился в Москве. Хотя, история умолчала детали рождения моего маленького принца. Его не по годам строгий сверлящий взгляд выдавал начитанность и любознательность. Как теперь выражено время на его лице, спустя тридцать лет?
В фотографиях московского Павлова юношеский взгляд на мир можно рассмотреть только в глазах, которые он прячет за близорукими очками.
А может попытаться найти зацепки в его творчестве? Вот он говорит: — Мы – есть то, что мы помним…
Я вспомнила своего Олега. Сегодня я – это он. Там, далеко, затерявшийся во времени. И, сидящий здесь, так близко – человек, опрокинувший меня в прошлое.
Может быть, он – тот мой Олег – наслушавшись сумасбродных рассказов о моём втором курсе филфака, решил тоже посвятить себя литературе?
Фу, как самонадеянно!
Листаю… Караганда. Армия. Арбуз. Глаза голодной девочки. Всё это так близко и в расстояниях, и в запахах.
Но я помню-помню, как Олег вёл дневник. Что мог рассказать дневник школьника? Восторги о ровных линиях улиц северного города Н., о внутренней свободе, которую навязывала ему я, обчитавшись Руссо, об исключительных личностях Гофмана?
Но вчитываюсь в строчки «Асистолии» — о детстве, юности, о Морфушине с его гофмановскими рассказами, об одиночестве и боли…И мне становится стыдно и зябко – а вдруг я могла обжечь моего мальчика, и бродит он теперь где-то по своему пути, спотыкаясь об условности, вычисляя степень человеческой свободы своей жизненной прозой…
Нет, это другой. Другой человек. Хотя… его мир меня так тревожит, как будто это мой мир. Опрокидывая в прошлое, в мою память. В моё эгоистичное представление о себе, о другом человеке и его памяти.
Пройдя через испытания жизни, я обрела стержень в характере, но десятки раз потеряла лицо. Лицо не падало, нет, оно будто растворялось среди других – таких же, как моё. Я носила его по годам. Оно выцветало, иссыхало, изнашивалось. Не подштопать, ни заплатку наложить. Оно истончилось и стало пергаментным. Теперь на его морщинах-петроглифах кто-нибудь что-нибудь может прочитать. Что вот только? Поэму? Стих? А может быть одну строчку, одно слово, один звук. Всего на одной странице лица умещается целая жизнь. Талантливый Бог – кратко излагает суть целой судьбы. Если бы моя судьба была неинтересной, значит, Бог не был талантливым? А, может, этот интерес лежит в другой плоскости?
Моя жизнь была интересной. Бог в моей жизни проявил массу талантов. Это видно теперь, по прошествии жизни, в которой есть что вспомнить.
…например, как я сидела в темной пристройке-фотолаборатории и под красным кирпичеобразным фонарём настраивала под кадром фоторамку, быстро доставала фотобумагу, считала до семи, потом опускала её в проявитель, снова считала, потом в ванночку с закрепителем, потом промывала в обыкновенной воде, и – под брезентовую сушку. Здесь в папиной фотолаборатории я могла пропадать по нескольку часов. Какое-то таинство осуществлялось в этом маленьком замкнутом пространстве, где всё работало на рождение изображения – красный свет, запах реактивов, тепло от сушильного агрегата и даже звуки за пристройкой. Звуки дождя.
Любовь Рапидонова
Яким Сысоевич сидел за своим рабочим столом кабинета начальника отдела культуры городской Администрации. Он был интеллигентом в первом поколении. Маменька и папенька его не дожили до счастливого дня назначения сыночка на эту большую должность. Но всё сделали добросовестно, чтобы фамилия Рапидоновых появилась в списках выборных должностей. Маменька и папенька сами-то были из простых рабочих. Но не совсем простых. Их благородный тяжёлый труд, который они творили своими руками, назывался чёрным: мать работала в цеху переработки резины, а отец – на добыче угля. Посёлок, в котором родился Яким, назывался в округе чёрным посёлком. Люди здесь умирали в основном от профессиональных заболеваний – чахотки да туберкулёза. Маменька и папенька, отмачивая по вечерам руки в мыльной воде, не хотели такой же тяжелой доли для сынка, и отправили его учиться в город, в интернат. А там — и занятия рисованием, и танцами, и музыкой. Как-то на каникулах Яким устроил родителям и гостям-соседям настоящий концерт, показав склонность великую к песнописательству и декламации. Вот с той поры и направилась жизнь Якима в другую сторону от чёрного труда.
После интерната Яким без сложностей поступил в музыкальное училище, а после него в институт культуры. Проявляя способности организатора, Яким постоянно руководил – вначале профсоюзом группы, потом факультета, а к последнему курсу – уже стал председателем профкома института.
Так, постепенно поднимаясь по лестнице, подхваченный призывами руководящей партии – помогать выходцам из рабочего класса, Яким дошёл до должности начальника отдела культуры города.
Но вот личные отношения Якима не складывались. Бывало, понравится какая особа, так происхождение не то – пролетарское, а ему теперь – Якиму Сысоевичу – этого не положено. Вдруг зарубежная поездка, а она иностранной культуры не проходила, или, благословит вышний, и карьера вверх попрёт, а жена не подобающих кровей возьмёт да опозорит своей внешностью на великом собрании – и всё насмарку.
Как-то на фуршете в честь награждения Якима Сысоевича очередной медалью за добросовестный труд, высокопоставленное лицо обратилось к нему с вопросом:
— Позвольте полюбопытствовать, — произнесли губы лица и расплылись в благорасполагающей улыбке, — Что ж вы, дорогой человек, всё не женитесь. Нельзя, нельзя себя растрачивать всего на работу…Нужно ведь и душе успокоение найти. А это, знаете ли, мил человек, даёт только вторая половинка.
Лицо глянуло за левое плечо, подмигнуло и улыбнулось особе там спрятавшейся.
Окружение зааплодировало. Яким Сысоевич смутился.
Лицо вздёрнуло брови, глядя на Якима Сысоевича:
— Может вам поспособствовать в этом вопросе?
— Нет-нет, что вы, что вы, ваши государственные дела куда важнее моей скромной персоны…- ещё более смутился Яким Сысоевич.
— Ну, что ж, желаю вам на следующей церемонии награждения присутствовать с невестой…
Лицо отвернулось, и элегантный пиджак стал удаляться.
С той знаменательной даты Якима Сысоевича взялись сватать.
Сваха – референт из орготдела Елена Урзаковна, по поручению свыше, два месяца занималась поиском подходящей кандидатуры.
— Леночка, — интересовалась каждый понедельник заведующая орготделом, пышнотелая Лилия Флопьевна, — Как продвигаются поиски? Что вы предпримите на этой неделе?
Леночка опускала вниз густые ресницы и полушепотом докладывала:
— Ищу, Лиличка Флопьевна, ищу…
— Ну, давай, моя родная, не подведи. Ты помни – невеста должна быть достойная.
А у Леночки был план.
— Соедините меня с заведующей ЗАГСом, — поставленным голосом произнесла Леночка в трубку телефона.
— Здравствуйте, Гаяна Барбуковна…
— Леночка, это вы? Какие-то распоряжения администрации?
— Да, Гаяна Барбуковна, у нас очень важное поручение к вам.
— Минуточку, с вашего позволения, я отпущу посетителей, — в аппарате будто сжался воздух – Гаяна Барбуковна прикрыла трубку ладонью и через пару секунд ответила, — Я вся в вашем распоряжении.
Леночка изложила суть задания и добавила от себя, цокнув языком:
— Она должна быть идеальной хозяйкой, всё-таки домашняя забота – это так важно для начальника культуры…
— Кажется, у меня есть одна мысль, — заключила Гаяна Барбуковна, — я всё хорошо обдумаю и вам перезвоню.
Леночка поставила галочку в своём плане, и начала набирать следующий телефон. Следом за отделом ЗАГС следовал отдел образования, потом отдел здравоохранения, потом отдел лёгкой промышленности и индустрии, даже органы внутренних дел, потом ещё и ещё руководящие структуры города и завершал список из тридцати двух пунктов отдел транспорта и коммуникаций…
А в это время у Якима Сысоевича, за занятиями обыденными делами, никак не шла из головы фраза высокопоставленного лица: — …желаю вам на следующей церемонии награждения присутствовать с невестой….
— Так, получается, ежли я найду невесту, значится, мне будет ещё какая-то награда предоставлена?! А там глядишь, и вверх поднимут…Да-а…Решения свыше надо выполнять. Вон как обо мне заботятся! А я подвожу своих товарищей – сам-то что для этого вопроса сделал?! – подумал Яким Сысоевич и вызвал в кабинет заместителя.
— Арам Тарантелович, вот скажите – где вы со своей супругой познакомились?
Арам Тарантелович расплылся в улыбке:
— Стыдно сказать, Яким Сысоевич,…на пляже в Пицунде, куда вы меня пять лет назад отправляли на курорт.
— И что же вы, вот так сразу и в брак?
— Нет, что вы! Из переписки я узнал о благонадёжности своей избранницы. Потом наезжал в гости – благо, она оказалась из небольшого городка рядом с нашим. Фельдшером там работала.
— Это вы хорошо придумали – на пляже познакомиться, — окунулся в свои ощущения от услышанного Яким Сысоевич.
— Так мы вам быстренько можем путёвочку-то оформить, вон горящих – каждую неделю, — расшаркиваясь, предложил заместитель.
— Хорошо, подготовьте списочек, я посмотрю.
Яким Сысоевич после работы, направляясь на ужин в ресторан, отпустил водителя до телефонного звонка, а сам решил немного прогуляться по вечернему городу, понаблюдать за прохожими. Пройдя через сквер, в котором наслаждались вечерней прохладой мамаши с детишками и пенсионерами с домино, Яким Сысоевич прошёлся до ЦУМа, и сел напротив него на скамейку.
Мельтешащие и важно шагающие мимо ноги навели его на размышления:
— Как много вокруг людей! Почти у каждого есть семья, дети. Вот ходят они по Земле, и следы свои оставляют. Продолжение человека – это ведь его дети! А в чём же мой-то след, что я после себя оставлю? Кому все свои умения передам?…
Яким Сысоевич за годы своей безупречной службы научился не просто задавать самому себе вопросы, но и находить ответы на них. И даже изумился Яким Сысоевич – как же ему до сих пор эти вопросы в голову не приходили?
«Да всё очень просто», — продолжал размышлять он, — «Я был занят куда более важными делами – государственными! А теперь время пришло позаботиться и о себе».
Яким Сысоевич резко встал и зашагал вперёд, заложив по привычке руки за спину.
А впереди была троллейбусная остановка.
Люди сновали мимо. Подошёл троллейбус. Якима Сысоевича так и потянуло в раскрывшуюся со скрипом дверь:
— А вдруг, именно там, за этой потайной дверью и откроется ему судьба, — подумал Яким Сысоевич и запрыгнул внутрь вагончика.
Он, как вкопанный, остался стоять около входа, разглядывая жизнь изнутри этого маленького железного организма, скользящего по рельсам.
— Вы на следующей выходите? – попытался вернуть его в обыденность милый щебечущий голос.
Яким Сысоевич повернул голову на щебет и – пропал…
Милое существо женского полу – вся: от губ до ножек в белых носочках – стояло перед ним и светилось внутренним светом.
— Вы на следующей выходите? – ещё раз произнёс ангельский голосок.
Яким Сысоевич утвердительно помахал головой, продолжая бесцеремонно пялиться на девушку.
Девушка смутилась. Щёки её зарделись. Трамвай с грохотом остановился. Яким Сысоевич, удерживая равновесие, ухватился за боковой механизм открывающейся двери, который лязгнул, щёлкнул, звякнул, а потом хрустнул звуком зажатых в железные тиски пальцев Якима Сысоевича.
— А-а-а-а… — закричало пространство вокруг голосом Якима Сысоевича…
Суматоха, беготня, крики, вопли – всё смешалось воедино. Якиму Сысоевичу не хватало воздуха, и мир поплыл перед глазами, утекая в картинку суетящихся вокруг людей, окровавленных пальцев и сирены скорой помощи…
На следующий день в палату больницы, куда определили Якима Сысоевича, постучали.
На пороге стояло то самое – милое существо из трамвая, с пакетиком фруктов в руках.
— Здравствуйте!…
— З…дравствуйте, — боль как будто улетучилась, а дыхание перехватило у Якима Сысоевича.
— Я…простите…это из-за меня вы пострадали…
— Что вы, что вы! Вы…такая…Как из-за вас можно пострадать?
— Знаете, а всё переживала – как вы, когда вас на скорой увезли…
Яким Сысоевич не верил своим глазам, что ангел явился к нему сам.
Китайская пословица проклятия гласит «Чтоб тебе жить в эпоху перемен». Чем-то, видимо, мы провинились перед высшими силами, что живём в это самое время. С одной стороны, перестроечным сделали его не мы-люди, а правители, получается — не-люди. Игра слов. Но в любой игре, как и в любой шутке, есть только доля игры или шутки, а всё остальное называется словом «жизнь».
Вот такой, какая она есть, она нам и выпала. Мне тоже выпала. А что выпадает-то? Орёл или решка…
Кто я во всём этом? Кто ты во всё этом? Кто-то желает копаться в тонкостях, нюансах – вглубь, кто-то вширь, кто-то просто течёт по течению. И все вместе – мы соприкасаемся друг с другом, зависим друг от друга или отмежевываемся. Каждый строит свою жизнь по своим меркам, по своей широте плеч и ширине шага.
Мой дед умер в сто шесть лет. До последних дней курил самосад, пил самогонку и каждый день съедал по чашке мяса. Сам же за этим мясом и на охоту ходил. Умер легко. Натопил баню. Попросил жену – которой было в то время сто четыре года – приготовить исподнее. Помылся. Оделся. Лёг на полок и помер. Ему не было дела до политики, до интриг, сплетен и зависти. У него была своя политика — дом, хозяйство, жена и лес, дающий право на жизнь. Лес кормил. Река поила. Солнце…
Солнце всем одинаково светит. В моём времени – единственное, что распределялось поровну, это солнце. Даже когда оно за тучами – оно всё равно светит.
Я хочу запечатлеть своё время – моё время. Эти страницы никому, пожалуй, не принесут вреда. Меня часто обвиняли в том, что я во всём ищу смысл, ничего не делая просто так, всё пытаясь объяснить. А зачем иначе? Мой смысл – это моё время, рамки которого вместили то, что мне зачем-то было нужно. Рамки моего времени – моё место под солнцем. Близко к солнцу. Но я не Икар. Это мои уроки. Мой Путь.
Свет Дарьи
Ах, возраст – ты и есть наука,
Постичь которую нельзя…
Вот первая моя зарубка –
То Станислава — дочь моя.
Она легко вошла в рожденье,
И звонкий смех её вещал
О том, что есть у света тени,
И у начала есть причал.
И ветер ей взбивал причёску,
Льняные кудри развевал,
В них память об иртышских плёсах…
Там детский сад ей вслед кричал:
— Несносная! Держи девчонку…
Но нараспах, навзлёт, вперёд
Она бежит, и смехом звонким
Свой каждый наполняет год.
И вот уже в рожденье новом
Она нам дарит Дарьин свет –
Девчонку – продолженье слов:
Дочь, мать, любовь, зерно, завет.
…Аня сидела напротив окна, разглядывала двор, в котором всё было как обычно – дворничиха Руфима наводила утренний порядок, подъехал старый газик, из которого высунулась голова водителя Саныча, потом открылась боковая дверь и грузная Галия вытащила сначала своё большое тело, а потом одно и другое ведро, одно с крышкой, а другое, обвязанное марлей: — Молоко, сметана, творог, — раскатисто полился голос Галии по двору…
Единственного в жизни так мало… И сама жизнь тоже — единственное. И, пожалуй, это самое большое, что есть у нас и в нас. Я совсем недавно осознала, что я никогда её не разглядывала пристально — ну, есть и есть. Это, наверное, склад моего характера, который, закладываясь в детстве, не останавливался на мечтах — какой будет моя жизнь, чем она наполнится спустя десять, пятьдесят лет. Я больше пыталась разобраться в настоящем и прошлом. И удивление вызвала фраза готовящейся к свадьбе знакомой девушки, которая, покупая дорогое свадебное платье, убеждала своего отца в необходимости такой покупки: «Я же всё детство мечтала о таком платье!»
А о чём я мечтала в детстве? Похоже, что у меня не было времени на мечты. Его хватало только на жизнь, в которой умещались музыкалка, гимнастика, школа со своей общественной суетой и помощь родителям по хозяйству. У меня не было шанса прожить детство иначе, потому оно для меня единственное — моё детство.
12.01.2011
…завтра…
…завтра для меня начнётся серьёзное испытание, которое, надеюсь, приведёт к хорошим результатам. Страшный диагноз, которого боятся многие, ставится неожиданно. Когда я услышала его — сложно передать, что испытала. Но, чтобы взять себя в руки, я начала размышлять так: — Ещё пятнадцать минут назад, когда мне не было ничего известно, я была спокойна. Что изменилось Внутри меня за это время? Ничего. Я осталась прежней! Только сообщение, которое поступило мне в мозг — смутило меня. Я в силах заставить себя стереть это сообщение внутри себя! Как будто отмотать время назад. После этого признания мне стало спокойнее…
Сейчас за плечами две операции.
Я вдруг поняла — все, кто веруют, не должны усомневаться, колебаться в принятии решений. Каждому из нас дорога дана Богом и только ты сам можешь принять — идти по этой дороге целеустремлённо или петляя. Какому Богу — другой вопрос… Мой Бог — мои встречи с Тобой в разных лицах, как Создателя, Творца, Вселенной, Духа, Высшего порядка, Первоосновы, Праотца, Вечной бездны, Абсолюта, Мира, Сути, Бесконечности, Мироздания, Монады, Парадигмы, Неизбежности, Аллаха, Верхавного Ума, Единого, Причины и Силы всех вещей… Это и есть мой БОГ. У него прошу покровительства и защиты.
Завтра начинается первый курс химиотерапии. Это серьёзная встряска для организма.
С одной стороны, я понимаю, что сегодня я последний раз такая, какой меня знали многие. С другой стороны, я знаю, что выйду из этого испытания. Какой я буду — покажет время. Но я верую! А значит ничего плохого не может произойти.
Все, кто веруют, не усомнитесь в помыслах своих! Люди с добрыми помыслами, я люблю вас.
Ваша Света-Вета
«Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог.»(2 послание Ап.Павла Коринфянам 9:7)«давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам.» (Евангелие от Луки 6:38)
хочется: быть здоровой
слушаю: своё сердце
|
…первая химия прошла. Вливали 6 часов. Потом было 8 дней ада…Сегодня уже два дня, как вроде снова могу соображать и уже даже сижу за компьютером. Следующая химия 4 февраля.
|
СЧИТАЛКА
Нам, с присвоенным кодовым номером
Уже видно – где ад, где рай…
На поверке – кто жив, кто помер,
— Рассчитайсь! — кричат, — Рассчитайсь!
И уже не по имени-отчеству,
И не важны ни званья, ни чин.
Всё, что прочила жизнь – отсрочено
На год. Если свезёт – не один.
И не взяток не дать, ни податей.
И читается между строк
В уравненье «куплю равно продано»,
И акценты расставил Бог.
И молитвами нощно, денно
Открывается истины путь,
По прожжённым втекая венам
За единственным прикупом – будь!
|
Прошла ещё одна химия. Снова шесть часов вливали…Вчера Володя забрал меня из больницы, а на улице так хорошо — жизнь: солнце светит, люди бегут по делам…Запахи не чувствую. … я все события жизни запоминала запахами, и достаточно было вспомнить что-то, как тут же появлялся запах того времени… Сегодня звонила Ольга Невская, поедем покупать мне парик, хотя Володя говорит, что у меня правильная форма головы и мне и так идёт, но не могу ведь я на людях появиться инопланетянкой с голой головой…
|
2 июня — шесть месяцев со дня начала «другой» жизни…Смотрю на название этой записи в блоге — «Завтра» и думаю, как здорово, когда человек без тревоги думает о «завтра», когда в «завтра» есть полноценность. Нет, я не ною, не дрейфлю, не паникую, я размышляю — почему люди, здоровые люди, не ценят настоящее, боятся сказать друг другу важные слова, делать вместе общие дела, не спешат жить насыщенно, творчески. Люди, надо торопиться успевать делать много, потому что может вдруг всё начать подчиняться другому в жизни…
Из этих 6 месяцев я пролежала в больницах 52 дня. Позади шесть химий, впереди облучение. Органы все «разбиты», но зато нет метастаз. У меня как будто появилась новая профессия — больная, пациентка, онко, а ещё таких как я называют — материал. Я стараюсь не сдаваться, даже умудрялась во время химий давать концерты в отделении, съездили с Володей на фестиваль на Байконур, принимала участие в концертах «Тоники», и поняла, что меня спасают — гитара, песни, родные и друзья — они мне не дают успокоенности, а значит, в этой поддержке мы все вместе справимся. И я снова смешу Бога — планирую жизнь. На «завтра» у меня много заявок — дописать второй детский альбом, закончить новый сборник песен, выпустить книжку песен с нотами — свою, но сначала Серёжки Неверовича, написать «Историю Острова песни», кстати новый сезон «Острова» открываем 6 октября, ну и так, по мелочам много всего… Жизнь — это наше «завтра», потому что когда нет «завтра» — нет и жизни.
Спасибо всем, кто меня поддерживает! Я люблю вас, люди!
|
СпасиБо, друзья! СпасиБо за поддержку-веру-сочувствие-любовь!!!!! Мне одной этих слов — много, поэтому, я адресую всё, что сказано мне — тем больным, с кем мне пришлось лежать в больницах за прошедшие 8 месяцев этой «жизни». Многие из больных мне звонят, а я им зачитываю то, что вы пишите, но как будто это не мне, а всем. Поверьте, люди вообще нуждаются в том, чтобы с ними разговаривали. А многие из моих нынешних знакомых даже боятся говорить с домашними на эту тему, а кто-то и вообще не сообщил близким о своём заболевании — по разным причинам: кто-то не хочет досаждать своими «заботами», кто-то считает, что это пройдёт, кому-то просто некому говорить об этом… Но когда мы говорим по телефону — из многих это одиночество ором орёт о помощи. Мы не должны стесняться говорить своим близким о своих проблемах, только так можно оставить себя в жизни.
Химии я все закончила. В облучении мне отказано — «не эффективно». Если будет рецедив, то нужны будут снова химии (паллиативный курс). А пока… снова жизнь, немного скромнее, тише… Солнце нельзя, переохлаждение нельзя, больше килограмма нельзя, физические нагрузки нельзя, диета…, у источника тепла находиться нельзя, перенагрузки, стрессы нельзя… ну, в общем всё как всем.
И я уже включилась в жизнь, дел накопилось — море. Вперёд — в плаванье! Кто со мной?
Возможно ли расслышать темноту? Не ночь, а темноту. Когда нет сил видеть, когда глаза вроде бы открыты и не опущены веки, но вокруг темно. В этой темноте некуда ступить. И замираешь, прислушиваясь к шорохам, случайным звукам, чтобы понять куда идти. В замирании приходит покой, но не спокойствие. В какой-то момент хочется опуститься на то, что под тобой и забыться в этом покое. «Хочется забыться» — это подсказывает мозг. Он, подобен искусителю, диаволу. Он как будто подсказывает: — Ты не можешь идти вперёд, потому что не знаешь – куда, прильни к земле, забудься… Но трепет стучащего сердца как будто будит волю и заставляет двигаться, чтобы искать выход из темноты. Сердце даёт импульс движению. Сердце подсказывает вытянуть вперёд руки и идти наощупь. Сердце – мой храм, дающий силы, и будоражащий приливом живительной энергии. Но, натыкаясь на углы, нельзя понять, куда идти в лабиринте темноты. А мозг как будто знак «стоп», не подвластен тебе – он не подсказывает, он в растерянности молчит. Только сердце передаёт мозгу сигналы – идти, идти и искать. Искать только одно – хотя бы ниточку света. Только так можно обрести уверенность и найти часть спокойствия, а не покоя. Там, где-то в тебе горит свет, он включает жизнь, диктуя мозгу мечты и ярче очерчивая желания. Сердце диктует мозгу. Сердце восстанавливает связь тебя и окружающего пространства. Сердце ищет и находит. И если сердце теряет силы, ты попадаешь в полную власть мозга, успокаивающего тебя, диктующего тебе покой навсегда, вечный покой. Темнота – страна вечного покоя. Эта страна блужданий и заблуждений. Это тоже жизнь, но по другую шкалу от нуля, влево, туда, где не мир, а антимир, антижизнь, антисвет. Он, вероятно, короче по продолжительности. Он может развить наше воображение, и это пространство тоже будет наполнено смыслами и выдуманными желаниями. Но во всём этом примет участие только мозг, потому что сердцу нужно движение. Сердцу нужна жизнь.
Бог мой – это и есть моё сердце. Диавол, и тоже мой, – мозг.
Вот она, борьба чёрного и белого, которая начинается в каждом из нас, внутри нас. И кто победит и что победит – темнота или свет, зависит от тобой выбранных приоритетов – чему ты отдашь большее предпочтение – мозгу или сердцу. Но не властвовать должно сердце над разумом, а искать пути гармонии, чтобы не отпускать мозг в темноту. Для этого сердце должно обладать достаточным количеством света и чистоты, чтобы его поток умиротворял мозг и давал ему светлые помыслы, ставил светлые задачи.
Я хочу очистить своё сердце от грязи. Я хочу дать ему свет. Но как это сделать…
Во мраке тьмы и хаоса был когда-то целый мир, и только пришедший Бог смог очистить его своим Словом. Через борьбу правды и лжи, через поиск единомышленников, через смирение и веру в праведность Пути своего. По Слову Бога был сотворён мир и в красках этого мира Его законы, Его вера.
Бог любит каждого из нас. И внутри каждого из нас – сердце – храм божий. Сотвори своё сердце по подобию божьих законов и жизнь твоя наполнится смыслом, и Путь осветится светом.
Но не быть моему сердцу в усладе райской, ведь познать хочется, осознать, а значит, ошибок насовершать, грехов натворить, рассматривая грани зла и добра. А можно ли познать добро, не зная его противоположности?
Мне зло – мой разум диктовал, а сердце плакало…
Мне плюнула в лицо мать, проклиная меня за то, что я против её воли пошла, против её замысла жизни. Нас было шестеро у неё. Один умер во младенчестве. А от старших двоих и от меня, самой младшей, она отреклась…
Этим и болит моё сердце. Нет в нём гнева на неё, но болит оно и плачет, как будто её путь я своими слезами выстилаю.
В детстве мне хотелось, чтобы она прижала меня к себе, обнимая, сказала ласковые слова…Но её сердце даже не лёд, а камень. Скала – могучая скала, что возвышается над жизнями её детей. И стыдно-то мне, ах как стыдно признаться в том, что о матери своей думаю и выкладываю в буквы. Но сил нет носить в себе эту боль, этот детства тягучий скарб. Преодолевая, подобно альпинисту, эту скалу, обдуваемая ветрами, мокнущая под снегом и дождём, моя жизнь превратилась в сплошное преодоление — болезни. Но выводы, к которым привели меня эти испытания, страшны мне самой – я никогда не предам своих детей. Страшное слово «никогда». Даже, когда они предают, я не могу предать. Это и есть любовь. Слепая, но светлая, потому как в ней не принимает участие разум. Лишь только сердце – болит и плачет, за грехи молясь — мои грехи непонимания, мои грехи постижения границ добра и зла.
И опять вступает в противоборство разум и сердце…Как научиться слышать сердцем и поступать так, как оно велит?
Слушаю сердце своё. Я больше не хочу слушать темноту.
Слушаю сердце своё. Прости мне, Господи, грехи мои возвеличивания над матерью.
Вступаю в Храм божий. Прости мне грехи мои, Господи.
Слушаю сердце своё.
Усталость похожа на джем. Сливовый. Яблочный. «Яблошный»– как говорила моя Лёлька, приехавшая из Питера – красивая, в шифоновом платье, подпоясанном тоненьким кожаным ремешком. Она кружила меня по комнате, приговаривая: — Это Светка-конфетка? Моя маленькая кудряшка?).
Джем в 90-х стоял на полках магазинов, в жестяных банках, по пять килограмм. Больше ничего не было. Пустые полки, и — джем. Люди покупали его, потому что мог исчезнуть и он. И это был страх. Страх потери всего. И вокруг была какая-то общая усталость — от очередей, от безнадёги. С тех пор вкус джема для меня – усталость. Тягучая, густая, кисло-сладкая на вкус. Она втекает в тебя через глаза, слабый вдох и замирает, расслаиваясь по рукам и ногам. И, как будто, длинной очередью выстраиваются незавершённые дела. Но нет сил их решить или отодвинуть, они массой давят на тебя, и ты под их тяжестью, не в силах сопротивляться.
Таким был каждый день, пока я не приняла решение – надо что-то менять, самой, не дожидаясь, пока кто-то примет решение… И придумала — пора уезжать. Куда? Выбор был небольшой. И ещё было совсем неизвестно, что где-то там, куда уеду, я навсегда останусь чужой. Меня будут принимать и отвергать, мне будут завидовать и будут восхищаться …И я буду видеть вокруг себя – джем: сливовый, яблошный. Он будет уже в других упаковках и даже в ассортименте. И будет оставаться для меня той самой усталостью – в красивой обёртке, с иностранными буквами на этикетках. Но это же ещё только будет где-то там… далеко.
13 марта 2009 года
С «Зелёной каретой» я повстречалась в 1990 году. Она была в ожидании своего 10-летия. Но мои поиски людей близких по духу начались ещё в студенчестве. Я «всю жизнь» пописывала стишки и песенки, и очень хотелось это кому-то показывать. Друзьям и сослуживцам в Серебрянске, всем, было известно о моём увлечении. Приходя в гости ко мне, уже замужней и родившей дочу, друзья просили: — Что-нибудь есть новенькое? Спой?
Долго уговаривать не приходилось, вот только муж исчезал курить, и меня это огорчало. Он как-то сразу не принял меня – поющую, и всё появляющееся мне приходилось дорабатывать либо когда его нет дома, либо «шёпотом». Очень сожалела, что не осталась учиться в аспирантуре – дипломная тянула не просто на «отлично». Декан факультета Гришко Фёдор Тихонович тогда говорил, что очень я его огорчила, выйдя замуж.
— Твоё призвание – наука, — говорил он.
Но распоряжение жизнью было в то время не в моих руках, не умела я многого, от того и совершала ошибки. Всегда помнила просьбу Владимира Филипповича Минаева – принести свои стихи почитать, но не решалась. А на литературных встречах в институте, в литературном объединении у Валерии Павловны Проходовой тоже боялась раскрываться – вон рядом какие поэты были – Фёдор Черепанов, Юра Фоменко, Женька Керн, Боря Аникин. Как-то попала на встречу с Евгением Курдаковым, и сердце так захолонуло, что поняла – не моё это дело «стихи писать».
Но шли годы. Стихи не оставляли меня в покое. А музыка тем более – она постоянно бродила в голове.
Как-то решилась написать письмо Михаилу Чистякову – почему именно ему, да просто только его адрес и был на подаренной мне книжке. Ещё в школьной поре, когда училась в старших классах, он был в гостях в Серебрянске, и после моего исполнения песни «Серебрянск» подарил мне книгу со словами благодарности за дерзость переделки Его стихов для песни.
На письмо Михаил Иванович так и не ответил, но ответил его друг – Владислав Артюшатский, с припиской, что-де болен Михаил Иванович и попросил его ответить. Дальше к письму прилагались мои стихи и тексты песен, исчирканные синим фломастером и то там, то сям были надписи его рукой – «плохо», «хорошо», «очень плохо», и даже один раз «очень хорошо». Чаще было «плохо». А ниже дописал «У вас наблюдается синдром поэтики. Многое что можно было бы подправить или посоветовать. Приезжайте к нам в литературное объединение». А адреса не оставил.
Писать Чистякову я больше не решилась. И снова мои поиски затянулись на неопределённое время.
И только спустя несколько лет, из газеты «Рудный Алтай» я узнала об устькаменогорском литературном объединении и решилась поехать, благо всё было в подробностях – где собираются, и даже по каким дням недели. Дорога зимой — всего три с половиной часа на поезде, а летом-то вообще рядом – на Метеоре, рассекая гладь Иртыша – за час пятнадцать.
Был канун весны. Ещё лежали сугробы, но уже там и там прогрязла чёрными отталинами земля. Нужный адрес нашла сразу, я ведь училась в этом городе в институте и студенческое время, пролетевшее так быстро, оставило прочно в памяти улицы, переулки, дома.
«Припёрлась» с гитарой, поэтому на меня смотрели осторожно. Сообщество было, мягко говоря, немолодое. Председательствующий Щербаков объявил, что сегодня послушаем прозу, а потом уже поэзию и взглянул на меня: — А вы, девушка, как здесь?
— А я к вам приехала, из Серебрянска, хочу показать свои стихи и песни…
— Ну, что ж, раз из самого Серебрянска…Сюда, к нам, специально?
— Ну, да… — говорила я, и думала – уж не напрасно ли я сюда—то…
— Раз так, мы послушаем с удовольствием в конце вечера.
Я не беспокоилась, что это всё может затянуться – уж до одиннадцати-то вечера всё закончится, а в 00 часов у меня поезд домой – успею.
Но не тут-то было!
Щербаков сам читал свою прозу. Первый час читал. Второй час обсуждали. Третий час – решали текущие вопросы. На четвёртом часу встречи вспомнили, что ещё стихи не читали, и кто-то обо мне заикнулся.
Я сразу решила начать с песни. Судя по возрасту присутствующих, петь мне надо было серьёзное, а впрочем, другого у меня тогда и не было. И – запела.
Женщины заплакали. Щербаков изучающее смотрел на меня. Улыбалась только одна черноглазая с заострёнными чертами лица женщина. Это была Светлана Шувалова.
— Да её надо в таком виде, как она сейчас есть – на телевидение – не выдержала сидящая в уголке востроносая пожилая дама.
И посыпались вопросы…
Я была счастлива, что вызвала интерес.
Пожилую даму звали Тамара Александровна Войналович. С ней мы обменялись адресами, и она дала мне слово, что с этих минут она берёт надо мной шефство. Потом мы ещё какое-то время разговаривали с оставшимися на чаепитие. И Светлана Шувалова, объединившись в идее шефства с Тамарой Александровной, пригласила мня к себе домой.
До поезда оставалось около двух часов, и отказывать в визите я не стала. Светлана подарила мне тогда два маленьких сборника стихов поэтесс, опубликованных отдельным изданием-приложением к Роман-газете, и это был самый ценный подарок, напоминающий мне и сейчас о нашем знакомстве и уже дружбе, растянувшейся на годы.
Но как же появилась на горизонте «Зелёная карета»?
Спустя два года я получила телеграмму от Войналович: «Срочно выезжай. Юбилей Зелёной кареты 10 февраля, в 17 школе». Ну, я и сорвалась. Приехала. Извиняющаяся Тамара Александровна огорошила меня уже с порога:
— Я ошиблась датой. Концерт только через неделю. Может, эту недельку у меня поживёшь?
Я понимала все желания духовно-одинокой женщины. Но остаться не могла – дома дети. К тому моменту у меня уже родился сын Павел, и за этот период произошли большие перемены, связанные со здоровьем.
Но через неделю поехала снова – настолько сильным было желание познакомиться с себеподобными, со своими. Я чувствовала себя гадким утёнком, и мне хотелось прилепиться душой к тем, кто тоже пишет песни…
Тамара Александровна взяла меня за руку и торжественно ввела в залу, где шла подготовка к концерту. На стенах висели плакаты, стенгазеты с фотографиями, было уже шумно из-за собирающихся зрителей. Перед сценой стоял серьёзный мужчина лет сорока и, размашисто жестикулируя, что-то объяснял худенькому парню с вздыбленным вихорком волос. Тамара Александровна подвела меня к ним и сказала: — Женя? Зинин? Здравствуй! Я — Тамара Александровна Войналович, ты учился вместе с моей дочерью, вспомнил?
— Тамара Александровна! – возопил Женя, но на лице его было написано «не помню».
— Чтобы не отвлекать сильно – сразу к делу: я привела поистине талант, это серебряный голосок, у неё свои песни, ты должен включить её в программу…
На лице Жени был не просто обескураживающий вопрос или изумление от такой наглой просьбы – ведь, как можно без прослушивания…
Но я стояла такая красивая, в розовом бархатном платье до пят (я его упросила дать мне мою подругу), с гитарой в страшном брезентовом чехле, но – с умным выражением лица, и Женя сказал, повелевая худенькому парню:
— Включить в программу!
А потом началось всё, что продолжается и сейчас.
«Зелёная карета» — я рада, что ты есть в моей жизни. Ты везла меня не только по прямой дороге. Но ухабы, выбоины, рытвины мы преодолевали вместе. На какое-то время ты меня выкидывала из повозки, и я оставалась на дороге твоим брошенным ребёнком. Не оставляй меня больше. Я нужна тебе, так же, как и ты мне.
11 февраля 2009 года
ВЗГЛЯД ПРОХОЖЕГО
Очерковые заметки
Часть 1. Прогноз погоды
Алматинское лето длинное, но укоротить его могут поездки, например, в центральную Россию в конце августа, когда полоса дождей по всему фронту, как пообещал улыбающийся синоптик «Прогноза погоды», — событие вполне естественное. Вылетев из ночного +25, пришлось окунуться в московское +9, но это ни сколько не изменило намеченных планов.
Итак, первым по списку значился «Синий троллейбус».
— Как, вы не знаете что это такое? — удивлённо спрашивала я у прохожих около троллейбусной остановки рядом с гостиницей «Пекин». Но, видимо, холод и специфика мегаполиса не отражались радостью в лицах замороченных делами людей, и ровно по расписанию, в 11.45 – на остановке притормозил действительно Синий троллейбус. Улыбающиеся, светлые люди вывалились дружной гурьбой из него, и ведущая-вагоновожатая Татьяна Маталина пригласила, вжавшуюся от промозглости в воротники, кучку будущих пассажиров. В салоне на нас смотрели со стен троллейбуса фотолица Окуджавы, Кукина, Клячкина, Аграновича. За микрофонами восседали участники песенного маршрута – дружелюбные Христианова и Григорьев. Двери закрылись, и — поехали! Садовое кольцо, пролагая путь рассказами ведущей, как будто стало шире от шарахающихся, удивлённых, и уже привыкших за три года существования субботнего маршрута, прохожих, до чьих ушей доносились звуки песен из уже ставшего нашим, троллейбуса.
— Здесь проходил по своей ежедневной дороге от работы до дома и обратно Булат Шалвович, здесь, за поворотом вы можете увидеть угол дома, где завораживали собравшихся первые кухонные посиделки с участием Юрия Визбора…, — вещала Татьяна, и ей вторили песни исполнительского дуэта.
Песенный час пролетел незаметно, наполнив новыми впечатлениями, и энным количеством фотографий, сделанных из окна троллейбуса.
До следующего, мною запланированного мероприятия, оставалось пять часов, и прогулка по последнему дню московского августа ни сколько не мешала моим планам.
Александровский сад, библиотека им. Ленина, Красная площадь – всё стояло на своих местах, как и в прошлый мой приезд, и потому могло удивить только какой-либо новизной. И ею стали танцующие пары пенсионеров, не взирающие на моросящий дождь, и размеренно отчеканивающие на «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три»… Оркестрик дополнял духовыми звуками шелестящее ветками дерев пространство и как будто сильными долями тактов вкрапливался в раздуваемый напротив Вечный огонь.
Следующим пунктом уходящего дня было посещение бард-кафе «Гнездо глухаря». В программе — вечер памяти Юрия Визбора. Но моей задачей было не только насладиться творчеством, но и сравнить работу нашего алматинского бард-кафе и московского. Конечно, самым главным отличием было то, что мы арендуем лишь один день в неделю, что, несомненно, не идёт в сравнение с полностью предназначенным помещением для бард-концертов «Гнезда глухаря». Кого здесь только нет в программах – и московские авторы, и питерские, и авторы-исполнители зарубежные, и, в нашем понимании, мэтры – Вадим и Валерий Мищуки, Михаил Кочетков, Вероника Долина, Александр Суханов, Сергей Матвеенко, Борис Кинер и Михаил Цитриняк, Тимур Шаов, и другие, не менее хорошие и любимые авторы. Мы тоже имеем возможность пригласить любого, и приглашали уже – Алексея Иващенко, Алексея Брунова, поэта Ирину Алексееву, поэта и художника Александра Макаренкова, но, кроме гонорара, нам приходится оплачивать неблизкую дорогу, разделённую границей государств, и эта внушительная сумма уже заглядывает в наши карманы – организаторов, т.к. никакими билетами не окупается. Но это детали. Атмосфера наших вечеров мне показалась более тёплой. У нас каждый четверг собирается до ста человек, из которых процентов шестьдесят завсегдатаев, и правила общения во время исполнения песен не нарушаются активным поеданием пищи и питием, что, напротив, бросилось в глаза в Гнезде. Но и это детали…
Вечер был информационно-интересен. Выступление Татьяны Визбор, внуков Юрия Визбора – Юрия младшего и Варвары, Дмитрия Антоновича Сухарева, Андрея Крамаренко и Юрия Рыкова – всё было настоящим, хотя уже и складывающимся в легенду. Надышавшись песнями прошлого века, мы вместе с любезно согласившейся проводить меня спутницей, отправились в сторону Киевского вокзала, делясь впечатлениями и особенностями воззрений на весь этот огромный мир под названием «авторская песня».
Промозглый ветер пытался внести свои коррективы, но изменить в худшую сторону наших ощущений не смог.
Часть 2. Всемирный БардТур-2008, или Тишина.
Как оказалось, в Коктебеле, действительно, всего две улицы, и заплутать среди них просто невозможно. Добравшись до места встречи, окунувшись в знакомства с организаторами Слёта – семьёй Аршиновых – Светланой, Стасом и их детьми, мне уже с первых минут показалось, что я почти дома, среди своих. Лакмусом на эти ощущения у меня с некоторых пор стала…тишина взглядов. Да, именно по ней я определяю наличие комфортности. Если мне легко молчать с человеком, значит он свой, если же что-то напрягает – значит, пойду я, пожалуй, куда-нибудь…
Вечерний концерт «Визитная карточка» мог дать единственную возможность, чтобы тебя услышали, и, ох, как не хотелось спеть что-то не то. Но так уж повелось с грушинского фестиваля, что моей визиткой стала хулиганская «Походка Люськи», да-да, та самая, которую Дмитрий Бикчентаев окрестил без моего спросу Цыганочкой, а Эдуард Филь решил, что меня теперь можно переименовать в Люську. Но я уже привыкла к переименованиям, и ещё одно не могло испортить ни моей репутации, ни меня саму. Но вот несерьёзность песни настораживала, и я напросилась прочесть перед ней серьёзное стихотворение. Контраст был настолько явен, что я чувствовала, какая тишина создала тот самый комфорт среди слушающих. Так «Луговой клевер» и «Походка Люськи» стали моим самоопределением для участия в программах Слёта.
Стас предложил войти в Совет Слёта, а у меня и не было аргументов для отказа, и каждое утро мы обсуждали прошедший день, намечали планы для предстоящего.
Коктебельская земля знакома именем Максимилиана Волошина не только в литературной среде. Волошин был художником, краеведом, критиком и вдохновителем многих произведений художников, прозаиков и поэтов. Это благодаря ему мир узнал о Марине Цветаевой, ещё девятнадцатилетней девушкой приехавшей в Коктебель, но уже вступившей в пору Поэта. В его усадьбе гостили и подолгу жили Сергей Эфрон, Осип Мандельштам, художники К.Петров-Водкин и П.Кончаловский, Михаил Булгаков, Михаил Пришвин, А.М.Горький, Александр Грин, Илья Эринбург, Алексей Толстой…Бытует мнение, что сам Волошин не смог открыться в полный творческий рост из-за суеты вокруг его дома. Но ни в коей мере, ни одним намёком он не давал понять, что хотел бы уединения. Многие мои современники уже прочувствовали на себе, как влияет хорошая творческая обстановка на формирование творчества. Как много значит питающая умы среда. Как много можно сделать, когда рядом соратники. В свои институтские годы на филологическом факультете мне приходилось лишь заочно восторгаться атмосферой, созданной такой величиной, как Волошин. Но дальнейшие знакомства с личностями Евгения Курдакова, Евгения Зинина дали мне понять, что всё в наших руках и только от нас с вами зависит – враждой, завистью или творчеством мы наполним свою жизнь.
Концертные программы каждого дня были насыщены. Моё короткое выступление длиною всего в пятнадцать минут прошло уже во второй вечер. Так много хотелось сказать, и так мало было дано времени. Из-за волнения (которое, впрочем, присутствует всегда перед выступлением) спела не то, что планировала…И потом уже, анализируя, в сотый раз ругала себя, что надо бы найти время и скомпоновать 15-20 минутки с разным настроем, и не отступать от намеченного, не быть зависимой от взглядов слушателей, и не допускать оплошностей, ставя рядом песни одной тональности и однотипные рисунки аккомпанемента… Приятствовали лишь слова Алексея Гомазкова и Юлии Зиганшиной, что это был глоток свежего воздуха.
Непременным пунктом моих планов было посещение могилы Максимилиана Волошина. И в этом мне очень помогли мои алматинские друзья – Сергей и Наталья Неверович. Они превратили своё путешествие в Коктебель в настоящее приключение, отмотав шесть тысяч восемьсот километров на автомобиле. Их младшие дети – Катя и Никита – были безумно счастливы, и каждый по-своему: Катя, потому что она, на границе своего пятилетнего возраста, ещё не осознавала что это такое, а Никита, потому что ему повезло продлить школьные каникулы почти на целый месяц. Купание в Чёрном море оказалось менее интересным, чем в чистом бассейне, поэтому дети остались на базе, а мы поехали посетить святое место.
Для своего вечного пристанища Максимилиан Волошин выбрал самую высокую возвышенность в окрестностях Коктебеля. Сюда он любил приходить при жизни, равно как сюда же любил приводить своих друзей. И перед смертью просил похоронить его именно здесь – на вершине горной гряды Кучук-Энишар, неподалёку от мыса Хамелеон, а ещё — не сажать деревьев и цветов на могиле. Так уж повелось, что на могилу Волошина нужно приносить свитки со стихами и морскую гальку. Условность, но сколько в ней смысла. Как будто мысленным разговором с поэтом и просто человеком ты наполняешь эту тонкую полоску пространства, расположенную между небом и землёй. Природой созданный каменный диван располагает к молчаливому созерцанию. В этом природном кресле сидела Марина Цветаева…и Сам. А рассматривать отсюда было что! На уровне глаз – любопытные чайки, ниже – дороги, блуждающие по мелкосопочнику, а ещё ниже и до самого далёкого поля обозрения – море. Вот оно – бескрайнее, переходящее в дымку, и сливающееся с небом. Справа очень хорошо видна цивилизация курортного городка, а слева – заливы, пологие косы берегов, ещё не тронутые урбанизмом, и виноградные гряды, издали кажущиеся плюшевым ворсом, слегка вздыбленным над землёй.
Солнце начинало свое ежедневное отдаление, и мы спустились в город.
Зелёная зона Слёта бурлила дневными мероприятиями, и я успевала принять участие в концерте Светлого юмора, организованного Алёной и Гариком Лимоновыми. Но хотелось тишины, и, именно поэтому, я отделалась коротким четверостишием и таким же коротким четырёхстрочным собственным ответом на уже ставшую сериальной третьяковскую песню «Тюбик». Лимоновы сочли это очень удачным ходом, но мне просто хотелось тишины. В голове крутились стихи Марины Цветаевой:
Вы, идущие мимо меня
К не моим и сомнительным чарам, —
Если б знали вы, сколько огня,
Сколько жизни, растраченной даром,
И какой героический пыл
На случайную тень и на шорох…
И как сердце мне испепелил
Этот даром истраченный порох…
1913
и:
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт….
…разбросанным в пыли по магазинам
(где их никто не брал и не берёт!)
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
Коктебель, май 1913
А вечером мы вместе с Валерой Леонтьевым (не путайте этого хорошего барда из Казани с его однофамильцем!) вели концертную программу с участием замечательных бардов – Евгением Бачуриным, Морисом Синельниковым, Борисом и Галиной Вайханскими, Алексеем Морозовым, Екатериной Болдыревой. Были и сюрпризы, заранее приготовленные гупертал-генератором Слёта – Стасом Аршиновым. В этом день состоялось открытие фестиваля «Мамакабо» и почётные гости фестиваля Роман Ланкин и Ирина Сурина наполнили вечернюю программу яркими голосами и несомненным профессионализмом. Провели мы этот вечер в форме достархана, покрывая головы всех выступающих тюбетейками и создавая обстановку домашнего уютного вечера.
Семь дней Слёта пролетели, как один. И сейчас, распаковывая эту спрессованность событий, её упругость, хочется не упустить самого главного. И, пожалуй, главным событием для меня стало тёплое знакомство, с тихим уютом взглядов с Александром Моисеевичем Городницким. Его слова в отношении моего творчества и его пожелания – это ли не благословение на творческую дорогу, в которой:
Когда-нибудь я выучу урок,
И научусь быть доброй, и устами
Твоими мне расскажет Бог
Что станет с музыкой и нами.
Когда-нибудь настанут времена,
И, восхищаясь слогом мирозданья,
Поможешь ли ты камни мне собрать,
Летящие к Икару вечной тайной.
Когда-нибудь… О, боже мой, когда?
Упрёками пронизанные на/сквозь,
Над жизнью, как уставшая пчела,
Наполним мёдом жалящие краски.
И будем петь когда-нибудь, когда
Развеет ветер песню над долиной.
И будет, будет несказанно длинной
Нас всех заполнившая тишина.
Часть 3. Самовар, ружьё, тульский пряник и Ясная поляна.
От Коктебеля до Тулы мы ехали дружной певческой компанией, стянувшейся со всего состава поезда в купе последнего вагона. Всего сутки отделяли Чёрное море и столицу самоваров, ружей и тульских пряников. Здесь меня уже ждали к вечернему концерту, который состоялся во Дворце развития детского творчества. Добрые мои, гостеприимные туляки, если бы была у меня возможность отблагодарить вас по-настоящему, я бы…заказала золотой рыбке, чтобы минули вас проблемы, чтобы радовал вас каждый приходящий день, чтобы здоровье не убывало, а врачи, несмотря на это, получали хорошую зарплату, чтобы песни Оли Соловьёвой звучали не только на вашей городской площади, чтобы….
Пожалуй, это единственный город, из которого люди едут со знаковыми подарками. Для меня этими подарками стала экскурсия по городу с заездом в почти пригород – Ясную поляну.
День выдался солнечный. Ещё не тронутая желтизной и ветреными поклонами знаменитая берёзовая аллея гордо приветствовала гостей. Иначе и быть не могло, ведь ровно сто восемьдесят лет назад родился человечище, чьим именем гордится Ясная поляна – Лев Николаевич Толстой. Сюда, на поклон к писателю приехали со всех уголков мира – там и там слышалась иностранная речь. Дружелюбные рукопожатия и открытость улыбок, казалось, ещё больше освещали этот ясный день.
Писательские чтения открыл праправнук Владимир Ильич Толстой, ныне директор музея-усадьбы Ясной поляны. Говорить о своём великом прадеде ему приходится часто, но в речи не было и тени искусственности. Каждую фразу он выносил из глубины своего переживающего за всё происходящее сердца. И вторили ему выступавшие писатели, поэты и критики – Павел Васильевич Флоренский, Тимур Зульфикаров, Виктор Иванович Лихоносов, Виктор Потанин, Пётр Краснов, Алексей Варламов. И каждый говорил о писательской боли, недопочитаемости, недовостребованности творчества великого человека.
И вспомнилась мне «зелёная палочка», о которой я читала в детстве, и о которой накануне моего отъезда напомнил наш знаменитый земляк Валерий Фёдорович Михайлов. Заветная зелёная палочка, на которой написан секрет счастья жизни. Она где-то здесь зарыта братом Льва Николаевича, и отсюда, из этих мест раздаются теперь отголоски этого секрета:
— Надо жить по совести…
— Толстой – «косматый», «колючий» человек, его прямое обращение к совести делает его избирательным…
— Это писатель органического дара…
— Без ёрничества, почти каждым произведением он заглядывает в глубину себя и постоянно задаётся вопросом – зачем он это делает…
Зачем я пишу эти заметки? Мне хочется, чтобы читающие их захотели увидеть то, о чём я пишу – моими ли глазами, своими ли путешествиями, но непременно обращаясь к глубине смысла всего происходящего вокруг, ведь жизнь наполняет нас встречами не просто так, а ради более наполненного интересного завтрашнего дня. Пусть в этом «завтра» будет и степень познания, и удивление, и восхищение, и тогда обязательно найдётся место творчеству – в поэзии, музыке и просто взгляде прохожего.
Вета Ножкина, Алматы,
30 августа – 15 сентября 2008 года.
— Что для тебя самое главное в жизни?
— А что для тебя самое главное в жизни…
— Я первая спросила…
— Твоё здоровье.
— Так не должно быть. Главное – для тебя должно касаться тебя, ведь мы – эгоисты по жизни: по одному приходим, по одному уходим…
— Ну, хорошо, тогда моё здоровье.
— Как оно для тебя самое главное, если тебе надо давно сделать снимок лёгких, а ты не идёшь к врачу, если тебе надо заняться зубами, а ты…
— Значит, не главное…
— А что же тогда?
— Ну, а для тебя-то что?
— Спокойствие. Но не на уровне болота, а на уровне океана.
— Я не знаю, что такое океан, я там не был…
И тут я поняла, что Володя ответил очень мудро. Ведь нельзя знать то, чего не видел, не ощущал. И «самое главное в жизни» — может быть только целью, а быть это не может, жизнь-то ещё не закончилась.
Мой жизненный подарок – это встреча с удивительным человеком – Валерием Михайловым.
…Был осенний вечер 2006 года. Творческая программа в «Союзе писателей». Выступая, со сцены я увидела в зале знакомое лицо — Петра Поминова, он широко улыбался и что-то нашептывал рядом сидящим. Я была очень рада встрече с земляком. После концерта Пётр, слегка замявшись, предложил не уходить, а продолжить вечер в виде посиделок с «очень интересными людьми». Ими оказались действительно интересные, творчески наполненные личности – Надежда Чернова, Люба Шашкова, Василий Шупейкин и Валерий Михайлов. Они попросили меня попеть, и я пела.
Валерий Фёдорович подарил мне книгу своих стихов и автографом обозначил хитрую запись: «Не для песен…».
Вернувшись домой, и открыв первую же страницу, я впилась глазами в «Пети-пети-пети…» — а оно запелось, вот так сразу – с первой строчки.
Я закрыла книжку. И тут же подумала – какой хитрый ход, подобный уговорам Лиса, умоляющего не кидать его в терновый куст, подобный сказу – не надкусывать молодильных яблок…С этими мыслями и уснула…и проснулась, схватив книжку, и продолжив чтение. А они и на второй странице поются, и на третьей…!
Уже к вечеру была готова аранжировка на «Фонарь» и записана «Пети-пети-пети…».
Целую неделю меня истязали внутренние уговоры – позвонить, но телефона Валерия я не знала – это и сдерживало.
А когда решилась – через Надежду Чернову, оставившую мне свои координаты – ей и «показала» первой песню, испросив мнения и разрешения связаться с Михайловым. Внешне сдержанная на оценки, Надежда сказала, что «почему бы и не позвонить …», вызвавшись стать связной между нами.
И вот он – телефонный номер у меня в руках, набор которого длился не семь секунд, а несколько жизней…Я не люблю телефоны – они как будто втягивают всю меня в эту маленькую трубку, мне там неуютно и тесно…Да ещё так стучит сердце от волнения, что кажется, могу не расслышать голоса на другой стороне этого тонкого провода…Но голос оказался спокойным и располагающим. Я выпалила всё, что официально нужно было сказать, и немного расслабилась, когда уже включила песню в записи и подставила трубку к звуковым колонкам.
Песня пелась, а я анализировала – вот это надо не так, вот это…Но по окончании исполнения Валерий Фёдорович сказал: — …Я не знаю, что сказать – мне понравилось!
Ну, вот и всё.
…Это похоже на роды. В муках, истязании рождается песня. Автор стихов – это другая планета, а ты ощупываешь её, рассматриваешь пристально под лупой, и впускаешь в своё сердце. Не знаю какие химические процессы сопутствуют этому, но когда Это проникает в тебя — заполняет до краёв так, что ты поглощён только Этим, — нет ни чего вокруг. Нет даже связи глаз с окружающим тебя. Ты – внутри себя.
…ну, вот и всё.
Потом родились ещё несколько песен. Теперь-то я понимаю, что тем осенним вечером мир мой стал богаче – мне открылась планета Поэта – Валерия Михайлова.
12 августа 2009 года
Начиная с моего признания 07.01. на меня посыпались неудачи. Болезнь – операция – подозрение на злокачественную опухоль, конфликт на Форуме – отлучение от Форума, и ещё больший уход в себя…
И сегодня, после всех поруганий, вдруг — тишина…. Справедливость? Цена её слишком высока. Но открыла наугад Библию, которая мне нарекла:
Исаия, гл 54. ст2-17
Шатёр распространить, покров жилья расширить, длиннее верви не стесняться запустить и колья утвердить, ибо распространишься налево и направо, ибо потомство твоё завладеет народами и населит опустошённые города.
Не бойся, ибо не будешь постыжена; не смущайся, ибо не будешь в поругании.
…В жару гнева Я сокрыл от тебя лице Мое на время, но вечною милостию помилую тебя, говорит Искупитель твой Господь.
Ибо это для Меня, как воды Ноя: как Я поклялся, что воды Ноя не придут более на землю, так поклялся не гневаться на тебя и не укорять тебя.
Горы сдвинутся, и холмы поколеблются; а милость Моя не отступит от тебя…
Спасибо, Господи!