Когда слышу или читаю фразу «это было давно – пять лет назад…», у меня мгновенно прорезается улыбка. Наверное, это потому, что мы все время воспринимаем по-разному. Для меня в «давно» умещается то, что относится  к детству и юности. А «пять лет назад» — это ещё почти сегодня. Хотя, когда итожу прожитый год, невольно начало его прожитости смакую…

ГОРОД

В канун полной луны стали снаряжать меня в город. Мать перешила мне отцов армяк.

А Проп принёс новёхонькие валенки, шапку из войлока и душегрейку без рукавов.

— Покудова грязюка, – наказал батя, —  поверх валенок сдевай лапти крапивные, поди, не спортишь, так и напрок, у другой зимы не прохудятся. И, смотри, щёголем там не ходи, нешто на учёных людей походить не будешь!

Батя стал какой-то покладистый. Раньше всё сурово смотрел на меня,  а тут сядет на табурет посередь избы, пока мать колдошится около дорожной поклажи, бороду свою оглаживает и на меня из-под бровей посматриват.

— Ты, Митяй, смотри там, себя в обиду не давай. Маня, а ты как смотришь – примут-нет его твои-то?

— Ой, не тереби душу, — причитала Мария, — Так подишь мне-то с Митяем поехать? Хоть бы повидаться с матерью да с сестрой одним глазком…

Отец ладошками по коленям ударил:

— Маня! Иш, шо удумала?! Ты мне то брось! Я ить и Митяя не отпушшу, коли кудахтать будешь!

Мать утирала уголком платка напрошенную слезу, замолкала  и, будто по делу, уходила в сенки. Я-то знал, что она там вздыхала глубоко и за грудь держалась – скоко раз её таку там видел. Подойду, обниму, бывало, а она аж внутри вся колышется. Чмокнет меня в макушку и наказыват: — Беги по делам, Митюша, свет ты мой ясный…

Когда она так говорила, у меня в груди всё сжималось, и чуял я, что нет у меня никого родней матери моей.

А теперь вот уеду, когда ещё вернусь – не знамо. Но мыслями я уже давно был далеко – в стороне неизведанной, как на картинках в журнале учительши.

Учительша согласилась зиму прожить в деревне, но наказ дала Пропу – что привезти из города. Среди прочего заказала она карты по географии. И я думал:

— Я  с деревни долой, а оне без меня карты изучать станут, — и ногти кусал.

Выдвинуться порешили ранёхонько – ещё по темну. Я всю ночь глаз сомкнуть не мог, слышал как мать с отцом переговариваются, как братья ворочаются, как сестра старшая туды-сюды бегает, да у матери всё выспрашивает:

— А портки положили?…А вот я Митяю кисет сшила…

— Какой кисет? Он и махры ишшо не нюхал, — возмущался батя.

— Ну, дык не сгодится — обменяет на что…- не унималась сестра, — Там говорят, на отхожем промысле люди совсем по-другому одеваются и ведут себя…Вот бы мне жизть там зажить!

— Цыц! – грозился опять, как и на мать, батя, — И что там за жизть – разбой да голод! А здесь, глянь – всё есть…

Напослед меня положили спать на палати. До того я спал на сундуке. А в ту ночь я был царём в дому – всё крутилось вокруг меня. Матушка подошла, рукой потрогала мои волосы, и так зябко мне стало, что я не удержался, схватил её руку, к губам притянул.

— Что ты, что ты, Митюша, не тереби мне сердце. Не прощаемся ащо…Я тебе в дорогу картоху наварила, сало положила, яичек и лепёшек гречишных, как ты любишь, настряпала. Ты уж понежься малость и подымайся – накормлю тебя, да и сбираться пора.

Еда в меня не лезла – испереживался весь. Братья, сестра, отец и мамка сидели за столом и на меня только и глядели. Отец ложкой по столу стукнул, откашлялся, перекрестился и голос подал:

— Отец мой сказывал – «не бей лошадь перед длинной дорогой»…Ты, Митрий Михеич, помни – откуда твоя лошадь тебя увезла. И, коли, станешь человеком, как мать говорит, не сторонись родных.

Я комом, подступившим к глотке, чуть не подавился. Глаза опустил, а так хотелось напослед на всех ещё посмотреть, но веки не подымались.

Отец встал из-за стола, прошёл до вешалки, укрытой занавеской, снял с крюка зипун, помог мне одеть. Подпоясал кушаком. Я руки резко поднял, вытянув из-под кушака напуск, и резко опустил руки. Братья уже оделись и  оттартали в телегу поклажу.

Проп во дворе ждал. Проверял подпруги у лошадей. Матрёна рядом суетилась.

— Полезай в сено, — приказал Проп.

Под сеном заложили провизию, вещи, а на сене лежали тулупы овчинные.

— Поспешай, поспешай, — буркнул Проп, залез на место возницы, подтянул вожжи. Тут только я разглядел, что вся наша деревня здесь – и бабы, и мужики, и малые – все скопом стоят и смурно да сонно на меня глядят. Я поклон всем отвесил на все четыре стороны, взобрался в телегу и уже оттуда крикнул:

— Не поминайте лихом…

Бабы заголосили. Проп торкнул лошадей:

— Нно, поехали! Ну, с Богом!

И телега тронулась, переваливаясь с боку на бок. Мальцы бежали следом, отталкиваясь и благословляя ангелом-хранителем. И сеструха тоже бежала. До последнего бежала и вопила в голос: — Митя-ай…!

Потом оттолкнулась от телеги да распласталась на подёрнутой лёгким заморозком дорожной грязи.

У меня всё внутри колотилось, стонало и выворачивалось наружу. Накатившие слёзы я уже больше не сдерживал – они хлынули потоком. Сквозь пелену я видел уменьшающуюся мою деревню, пропадающую в утренней темени, и сквозь марево рассвета  уже вскоре ничего более не было видно, окромя узкой дорожной колеи.

ДОРОЖНАЯ ПРОПОВЕДЬ

Я не заметил, как тряская дорога укатила меня в сон. Сказалась бессонная ночь и проводы, в которых осталась часть моей жизни. Начиналось что-то новое, и я ещё не совсем понимал – что произошло.

Проп нукал на лошадей и иногда поглядывал на меня.

— Очухался?! Ну, давай, перебирайся ко мне – и то веселее будет.

Со всех сторон обступал лес. Тощенькие высокие деревца тянулись к небу, стоя навытяжку и не качаясь ни одной веточкой.

— До полудня будем ехать, потом лошадям надо дать передохнуть.

Я уже пробрался к Пропу поближе, здесь и впрямь  было веселее – впереди неведомое, и можно разглядывать его пока, и придумывать — какое оно там. Но от этого не было грустно. А там, за спиной, осталась щемящая тонюсенькая стена, похожая на плёнку, которую Проп когда-то мостил на окна. Кажись, тронешь эту заслонку от прошлого, и потечёт из неё больная память – о мамке, о доме, о Савке, и обо всей земле родной, краше которой уже, кажись, ни чего и быть не может.

— Скажи, Проп, зачем люди умирают?

Проп продолжал дёргать вожжи, даже не обратив внимания на тяжёлый вопрос. Будто сам только и думал об этом.

— Там – рай… — коротко ответил он, и погрузился в думы.

Я заметил, что у Пропа закрываются глаза и в это время лошади переходят на совсем тихий ход. Осторожно вытащил я из рук Пропа вожжи, а Проп и не сопротивлялся. Сбоку, совсем близко разглядывая своего учителя, подумал, что никогда вот близко и подолгу на него не смотрел. Худое, вытянутое лицо Пропа почти не шевелилось. Бородатый подбородок уткнулся в ворот тулупа. На серых усах поблескивали капельки от дыхания. Что могло сниться Пропу? Спокоен ли был его сон?

А когда Проп очнулся, он глянул на мою управу повозкой и по-доброму ухмыльнулся:

— Что-то я и не заметил…

— Что снилось-то? – скосил я взгляд в сторону Пропа.

— Да не снится мне давненько ничёго… — Проп облокотился локтями о колени, — Помню только сны из детства. Мне тогда казалось, что сон – это и есть жизть. Там даже запахи были съестного. Жили-то мы в моём помнящем возрасте впроголодь. Нас у мамки было мал-мала-меньше. Отец сгинул на приисках. А я – младшой в семье, вот как ты…

Проп отвернулся, просунул руку под тулуп, пошарил наощупь, достал узелок.

— Вот, Матрёна лук положила и картоху, — Проп расчистил место между собою и Митяем, развязал узелок, очистил луковку, картофелины и протянул Митяю:

— А у тебя справно получается повозкой править. Лошади спокойно идут, без надрыва.

Митяй ловко правил лошадьми и, запихав за щёки картофелину, надкусил запашистую, хрустящую луковку. А Проп продолжил:

— А я только уже здесь, в деревне, первый раз стал лошадью управлять.

— ..асскаши, Пхоп, о себе…ну, маеньком, — пропыхтел я  набитым ртом, пытаясь быстро прожевать и вдохнуть побольше воздуха, чтобы высвежить рот от злючего вкуса лука.

Проп ещё раз откинулся назад, снова прощупал что-то под тулупом и достал бутыль с квасом, откупорил затычку из тряпки, и мне дал отпить.

Лошадей мы приостановили. Проп слез с телеги и пошёл в сторону от телеги, разминая спину и еле волоча затёкшие ноги. А когда вернулся, я уже тоже в кусты сбегал и проверил постромки и оглоблю.

Солнце начало пригревать. Но воздух уже был холодный. Вот-вот уже и первый снег ляжет. Проп будто прочитал мои мысли:

— До снега успеем. А вот назад мне уже придётся торопиться, а то как я на колёсах-то…Пускай лошадки чуток ещё отдохнут…

Проп присел на придорожный камень и в серое небо поглядел.

— Я-то вырос в семье, где и маменька и отец были грамотными. Из бывших купцов они. Но вот что-то там случилось, и решили оне из Питера податься в глубинку. Якобы на возделывание новых земель. Мамка говорила, что модно это было тогда. Новая земля обещала богатства. Так и случилось – золото намывали, и сдавали в банк. Но потом отец исчез. Просто исчез. А у матери ни запасов нет, ни жилья. Вернуться в Питер не на что, а тут ещё нас орава. А потом чахотка началась и маменька заболела и умерла. Мне уже годков семь было. А старшая сестра нам мамку и заменила. Брата два моих тоже разработки золотодобычи сгноили – они работали на хозяина. Но у нас документов никаких не было, только бумага одна какая-то ценная – о недвижимости в Питере. На этой бумаге ещё один мой брат погорел. Обманули его. А вернуться Серафим – так брата звали – не смог: стыдно было, что последней надежды нас лишил. Это он в письме написал. Письмо долго шло…теперь и не знаю – жив ли Фима, нет…

Проп замолчал, ещё раз в небо посмотрел:

— Пора двигаться, не то никак снег нас застанет…Ишь, как холодом потянуло…

Мы поехали дальше, и до самого вечера рассказывал Проп свою долгую жизнь. Ох, и намаялся он по жизни. Оттого, — так я думал, — и дала ему жизнь богатство такое: быть нашим главным на деревне. Но более всего поразили меня его признания, в коих и наставления мне были, и вера в будущую хорошую жизнь.

А ведал Проп следующее:

— Вот ты говоришь, что такое смерть… А нет её. Мы ж её уже ощутить на себе не могём…Только успокоиться бы душе успеть. А коли праведно жил, так и успокоение праведное. Вот как у Савки…

Проп молчал долго. Потом продолжил:

Не родит земля ничего нового, если старое не отомрёт. Ведь земному слою тоже свежая трава нужна. Так что всё поедается, всё кругом от рядом стоящего зависимость имеет. Вот птица, али зверь своих детёнышей в жизнь отпускают, чтобы те жили и новую жизнь начинали, и своим телом детей своих кормят, чтобы оне выжили и напослед, поедая своего же, сил набрались. Это и есть жизть. А закон её от природы идёт, от неба укрывающего, от земли кормящей, от солнца греющего. И сколько тебе на плечи жизть не взваливает мешков – нести придётся ровно столько, сколько сможешь унесть. Вот давеча горестью ты наполнился от разлуки неминучей. Но это и есть продолжение. Что станется в деревне нашей – умрёт она…

Я от слов сказанных даже холод между лопатками почувствовал.

— А город – это ж большой мир. Там тоже не так всё просто, но там тебе дано много выбора. Главное, не пойти на поводу у соблазнений всяческих. А путь свой найти, где ты людям полезен, и люди тебе благодарностию отплатят.

МЯКАЛА

 

Мякала, мякала

Моя Мякала,

Лапкой за ушком

Потякала,

Мявкою шёрстку

Полякала,

Клубочком смеликалась,

Зявкнула, мявкнула,

И засапала.

Вчера опять трясло. Три толчка подряд – в 22.58, в 23.08 и 23.20. Каждый толчок выше четырёх баллов. Ощущение страха было настолько сильным, что сон пришёл только под утро.

В сейсмоопасной зоне землетрясения становятся чем-то вроде стиля жизни. У запасливых и аккуратных людей стоит, наверное, заготовленный «тревожный чемоданчик». И я представляю себе нелепую ситуацию, когда начинает трясти, а происходит это чаще ночью, и человек, поднявшись с постели «в чём мать положила», бежит за своим чемоданчиком, плохо соображая спросонья… Нелепо. Да и ситуация сама по себе нелепая: живёшь себе живёшь, строишь планы, и вдруг – разрушительное землетрясение.

Помню своё первое…1990 год. 14 июня.

Пятилетняя дочь была в детсаду, а мы с годовалым сынишкой только-только вернулись с прогулки. Жили мы тогда в малосемейном общежитии. Строили в 80-е годы такие многоэтажные благоустройки с маленькими секциями – одна комната, кухня, санузел и общий длинный-длинный коридор. Мне, как молодому специалисту, дали такую квартирку на третьем этаже. Посадив сына на горшок, я поставила кипятиться молоко. Достала морковь, тёрку. Тру морковь, одновременно разговариваю с сынишкой. Слышу – в коридоре монотонно кто-то стучится к соседям. Долго так стучится и однообразно. Тру морковь и вслух мысли проговариваю: — Если не открывают, чего стучаться-то?

Но внутренне подполз какой-то страх и интуитивно перевожу глаза на газовую плиту и веду взглядом по периметру кухни, и уже чувствую общее колыхание и вижу – монотонно стучит о стенку шкафчика половник. В голове только в этот момент сработало: — Землетрясение!

Хватаю сына с горшка и бегу вон из квартиры.

Уже внизу собралось много народу – и из нашего дома и из близлежащих. Спохватилась, что молоко закипит и зальёт газ. Оставила сына соседке и рванулась в квартиру. Бегу – а мне уже сопротивление: все вниз торопятся. Кто-то с вещами, кто с коляской, кто-то матрац тащит … Кто-то успел прикрикнуть: — Куда прёшь? Все вниз, а она наверх!

Успела – молоко выключила, похватала детскую одежду, что под руку попалась…

У дома – большое футбольное поле, на нём и расположились жители из окрестных домов. Я сына оставила той же знакомой, а сама в детсад побежала – за дочкой. Но детей тоже всех вывели и половину уже родители забрали.

Мы просидели в тот, напугавший всех день, до самого вечера. Поуспокоились и стали подниматься в квартиры. Позже узнали, что это были отголоски разрушительного землетрясения в Зайсане. До начала ноября ещё несколько раз чувствовались толчки, но реакция уже была на них более спокойная.

А в начале двухтысячных мы переехали в Алма-Ату. Судьбе ведь не прикажешь – где жить: в сейсмоопасной зоне, или в зоне других природных катаклизмов. Муж мой – родился в Алма-Ате, и для него частые почвенные потрясения уже были нормой жизни.

Я же привыкала долго.

2003 год. Утро. Ещё часа два до подъёма детей в школу и институт. Толчки начались горизонтальные – сразу мощные. Детям были проведены в школах инструкции – как вести себя во время землетрясения. И дочь и сын укутались в одеяла и встали под несущую балку. Четвёртый этаж – бежать по лестнице категорически запрещено. А у меня началась паника – не заготовлены пластиковые бутылки с водой. Вбила себе в голову, что если и засыплет, а рядом окажется вода, то можно ещё как-то продержаться. Муж спокойно вышел из спальни и разрядил обстановку, глядя на нас – испуганных: — Мы что, даже чаю не попьём?!

А позже земные колыхания уже стали входить в норму жизни. Я даже научилась определять – сколько баллов можно дать толчкам. Пройдёт землетрясение – я прикидываю: — 2 с половиной… И точно – уже в течение дня появляется на сайте объявление именно с такой цифрой баллов.

Но как-то в октябре 2006 года произошло землетрясение днём, где-то около четырёх баллов. Я работала за компьютером, когда начало трясти. Работы было настолько много, что я даже не сдвинулась с места, хотя колебания длились достаточно долго. Позвонил с работы муж, встревоженным голосом спросил: — Может, выйдешь на улицу?

Посмеялись, пошутили. А я стянула с тахты плед, укутали ноги. И с мыслью: — Если засыплет, так хоть ногам будет тепло, — продолжила работу.

А после подруга рассказала приключившееся с ней. Перед сном читает по привычке она книжку. А тут, ну, такая интересная попалась, и осталось-то дочитать всего несколько страниц, но глаза слипаются. Подруга закрыла книжку и выключила ночник, думая: — Только бы завтра не землетрясение, чтобы дочитать можно было…

Вот так и живём мы в сейсмоопасной зоне, находясь в состоянии то ли полустресса, то ли полуравнодушия. А тревожный чемоданчик я как-то собирала, но в течение года одно пригодилось из него, потом другое…И каждый раз, во время очередного землетрясения думаю: — Надо бы собрать, надо бы…

29 января, 14.59 – опять трясёт, балла три с лишним. Страшно. Пойду собирать тревожный чемоданчик.

Закончила писать в 15.01.

(читая очерк Виктора Максимова «Провинциальное ТВ»)

Бывшая сослуживица прислала мне на днях письмо – мол, нашему ТВ в этом году 55 лет. Ты же работала, пришли свои впечатления, фото и т.п.

Я письмо закрыла, а саму не отпускает память – вцепилась тем временем, как клещами, и даже как будто назад оттягивает, туда, в 90-е, когда это всё началось и продолжалось вроде недолго, но до сих пор осталась привычка раскадровки, будто на сцены жизнь раскладываю…

ВКТВ – так оно называлось тогда, в начале 90-х. Время было непростое, даже несуразное. Общее ощущение в людях – «хватай и беги». Общее ощущение в отношениях – тяжелые взгляды. Жизнь по талонам. Невыдачи зарплаты. Сокращения на заводах. Повальные отъезды на историческую родину. Перестройка – одним словом. Вот в это самое время я попала на ВКТВ, по объявлению, которое мне вручил знакомый Женя Зинин — «Нужны журналисты с филологическим образованием». Я – филолог, а журналистский опыт был только по работе в газетах. Но – взяли, вначале на испытательный срок, и уже через две недели – на постоянную работу. Об этом мне объявили перед самым Новым 1994-ым годом. Благословила меня на этот путь Галина Петровна Минаева.

А моим первым наставником стала Вера Лазарева. Своей неуёмной энергией, альтруизмом и талантом она собою, своим характером проносила через себя это время. Она была способна не просто брать интервью, а проживать часть жизни своих героев. Она поднимала сложные социальные вопросы, ехала в детские дома, в больницы, в семьи…Она на своих хрупких плечах вынесла столько раненых этой жизнью, что когда, спустя десять лет после нашего знакомства, я узнала о её правительственной награде, — мне стало грустно от непонимания – почему только сейчас, а не тогда…

Главным редактором программ была в то время Светлана Соловьёва. Её первые выговоры мне казались катастрофой. Но всё затмевала слаженная работа целого организма – с великолепными режиссёрами, журналистами, операторами, ведущими, осветителями, администратором. Одни только имена чего стоили – Владимир Вострецов, Сурова Людмила Ивановна, Объедков Александр, Ушаков Алексей, Владимир Минаев, Людмила Малько, Людмила Ванюшкина, Валентина Райхель, Крахин – просто Крахин, Ирина Калина, Саид Фазылов, братья Лазаревы, Ростислав Захаров… Это теперь, спустя двадцать лет, я могу сказать слова благодарности всем моим критикам и редакторам. Именно жёсткое, холодное резание живого молодого творчества даёт результат.

Самый первый мой новостийный сюжет был творческого характера – о коллекционере закатов – Анатолии Семёнове. И снимался он на плёнку. Кусочек этой плёнки мне вырезала потом милая добрая монтажёр Люся — Людмила Ивановна, и наказала: — Храни! Это последняя съёмка на кинокамеру, с завтрашнего дня переходим на видео.

А первый мой сюжет с видеокамерой был о…мусоре. Помню, как я тщательно выверяла каждую букву сюжета, опираясь на чистую планету Экзюпери и булгаковскую метлу. А мой первый оператор – Алексей Ушаков решил проверить меня на выносливость и потащил на крышу самого высотного здания, вот оттуда и вонзился первый кадр – из-под чистоты небес прямо в мусорные баки.

Потом были мои авторские программы «Бусинки» и «Молодёжный квартал» — с незабываемыми большими и маленькими героями, с историями их жизни, которые теперь уже перекочевали в мои рассказы и повести.

А ещё была жизнь. Зарплату выдавали макаронами и сахаром. Изнуряли командировки по выходным, когда детям дома, на съёмной квартире, нужно было уделить хоть чуточку внимания. И, конечно, интриги, обиды…

Обычное, областное телевидение. Мне не всё  в нём нравилось. Но было это всё каким-то уже солидным, взрослым. Это было моё ТВ, в квадратиках плёнки  дорог которого вместились многие тысячи жизней. Сберечь бы это наследие, чтобы спустя одно-другое столетие люди знали, что ценилось в наше время, что было востребовано, чем наполнялся день, и какие смыслы остались за кадром.

Слово это до конца не могу выговорить. Не потому что имею дефект речи, а потому что слово это для меня до сих пор, как иностранное, как инородное. Особенно, если подумаю о том, что оно относится ко мне вот уже два года. Инвалидом я стала по стечению жизненных обстоятельств. Рак. А потом последствия химиотерапии. И благодаря этому событию жизни, узнала, что значит поговорка – «от сумы не зарекайся». В этой поговорке есть ещё «от тюрьмы», я разговор поведу о первой её части.

Ограничение в передвижении

Нужно нормальное питание – по диете

Лекарства – горстями + мази, бальзамы

Дополнительные предметы обслуживания – бандаж, фонендоскоп

Обследования в больнице – МРТ, сцинтография, УЗИ, анализы, онкомаркёр

+ квартплата, оплата телефона, Интернета

— Зачем инвалиду Интернет? – кто-то задастся этим вопросом.

И это значит уже только одно – этот человек пытается сократить затраты вышеперечисленного, а значит, он заведомо уже носит в себе мысль о паразитическом существовании инвалида в обществе.

Такой ход мысли о том, что тебя «выщелкивает» жизнь, начинает обретать очертания  примерно после года признания тебя комиссией по инвалидности. И есть те, кто не выдерживают сопротивления давящего на тебя общества.

Ты как будто противопоставлен ему — обществу.

Есть, говорят, сообщества инвалидов – тех, кто объединились, для чего только – не понятно. Это, скорее, сообщества психологической раздраженности. Во-первых, их нужно найти, во-вторых, до них нужно дойти, а  в-третьих, там нужно себя обрести. А ни на что это нет сил. Потому что утром еле-еле сгребаешь себя с постели. После бессонной ночи. С разбитым телом,  больной головой, ты миллиметровыми шагами шарашишься  в туалет, потом в ванну, где самостоятельно не можешь помыть даже голову, потому что боль не даёт этого сделать. Потом – на кухню. Твой первый завтрак – горсть таблеток. Второй – как получится, из того, что есть в запасах.

Когда ты здоров – не задумываешься над лишним куском хлеба. И это правильно. Ты – царь событий. Ты их формируешь. Ты ими управляешь.

У Инва всё до наоборот.

Общество не создаёт заботу, а показывает, что оно заботится. Почувствуйте разницу. Это как успешная молодая девушка, оказавшаяся в общественном транспорте уступает место престарелому пассажиру не по причине уважения, а для демонстрации своего поступка.

Внешне это выглядит однотипно. А внутренне. Но кто у нас о внутреннем обеспокоится? Разве что психолог, или как их сейчас можно называть – коуч. Но за ваши деньги. Почему бы за ваши гроши вам не разложить по полочкам – что вы из себя представляете там, внутри.

 

Вот стоят две чашки на черном столе…                   

Из интервью-рассказа Ильи Шаньгина «Не да Винчи»

А я не умею рисовать.

Всегда завидовала, даже не человеку – нарисовавшему, а самому изображению, — тому, которое оживило лист бумаги.

Вот лежал он, такой белый, чистый, пробуждая фантазии…Ну, почему?.. Почему всегда хочется вмешаться, нарушить, и даже уничтожить идеальное. Это что же такое получается? Рождённое, не искушенное, подобное белому листу, обязательно должно поменять цвет своей чистоты? Примеряя на себя цветные платья, рубашки в клеточку, галстуки «от гуччи», фуфайки от дядьмити, серую одёжку от Рубцова, и только после — тонкие ноги от Дали, взгляд от Джоконды, характер от Солженицына, пальто…а не важно от кого, — главное, чтобы душу будоражило.

В какой-то момент перестаёшь довольствоваться простотой, лёгкостью натуры. Ищешь сложности. Сам, добровольно обрекая себя на мучения поисков новой формы.

И вдруг сталкиваешься лбом с предметом, захватившим тебя всецело. Между вами происходит что-то сродни химическому процессу. И ты проникаешь в это нечто, изучаешь его по деталям, и даже с закрытыми глазами способен воспроизвести воображением изгибы, ложбинки…И это вызывает трепет, поднимает столб стона, отрывает от земли.

А потом приходит поздняя осень. И оказывается, что это всё было не важно.

И ты снова ищешь простоты и даже пустоты…Не той пустоты – картофельной, а пустоты с воздухом для свободы, для полёта.

И это тоже интеллектуальная игра.

Всё – игра. Он и она встретились, — это игра. Он и она расстались…Нет, это уже не игра, а жизнь.

Вот и подобралась – сквозь формы, цвета, воздух – к главному. К вопросу, изображенному на листе, — зачем всё это было? Тоскливый вопрос чеховских героев. И, подобно Ионычу, хочется поведать свою историю прохожему. Любому прохожему. Только вот у любого прохожего тоже есть своя история. Свои цвета. Своя Джоконда.

Проснувшись первого января где-то около полудня, мысли мои, выплывшие из сна, сбивали друг друга, просясь быть где-то зафиксированными. Потому и излагаю их, снабжая некоторыми размышлениями.

Когда человек появляется на свет, его предназначение уже расписано оттуда, сверху – каждый шаг, количество лет, встречи и предназначения. Это идеалистический путь. И, если следовать этому пути, не утруждая себя работой над собой, то можно деградировать настолько, что уже ничто не спасёт ни тебя, ни твоих отпрысков ни в физическом теле, ни в духовном. Поэтому только одно следует учесть каждому человеку: жизнь – это работа над собой, над умением разум совместить с ритмом сердца, умением найти гармонию в соотношении себя с окружением.

Истолкование соразмерностей у каждого основывается на воспитании, образовании и собственном опыте. Но воспитание, образование и опыт необходимо получить. Годы уходят на формирование точки отсчёта, когда каждый молодой человек или молодая девушка, стоя на пороге своего духовного созревания, находятся на распутье. И это происходит всегда, когда каждая семья начинает жизнь как бы с пустого места, без учёта предыдущего опыта.

Скажете, да где же это видано, чтобы молодые люди современного мира не выказывали своего предельного самомнения, своей молодой амбициозности, или, как более принято говорить – молодёжного максимализма. И сожаление людей, уже получивших шишки на пути приобретения опыта, ни к чему не ведёт по одной простой причине.

Эта причина – утеря традиций. Утеря традиций взаимоотношений молодого и старшего поколений.

Небольшой пример необходимости поддержания традиций.

Традиция – это сформированное правило, основанное на опыте, сложенном из большого количества соединённых в одной точке принципов.

Традиции очень ценились в дворянских и аристократических семьях, откуда выходили люди, ставшие впоследствии знаменитыми, благодаря своему образу мышления и принёсшие существенную пользу человеческому укладу.

Утерянные традиции наносят значительный ущерб как отдельно взятому человеку, так и обществу. Потери формируют такие черты характера, как неуверенность в себе, разочарование в собственной значимости. И, что более страшно, признание самому себе уже  в конце жизненного пути бесцельности прожитого.

Впрочем, если отношение к традициям гиперболизировать, как произошло с героями фильма «С лёгким паром», то может произойти резкий перелом. Происхождение точки бифуркации, которая делает резкий поворот в судьбе, если посмотреть на этот вопрос пристально, это тоже часть традиции. Важно, чтобы над человеком не возобладало безумие или гиперболизация проблемы.

Именно  традициями закладываются правила взаимодействия с близкими, друзьями и, конечно, с самим собой.

Итак, с основами принципов формирования традиций немного понятно. Их формирует ближайшее окружение.

А вот сами традиции – что они представляют?

Подобно Ломоносовским штилям, традиции могут быть подразделены на низкие и высокие. Эти два вектора будут иметь и среднее значение тоже. И каждый вектор ведёт к достижению разноуровневых целей. Подобно тому, как маленькая лодка может затеряться в океане, и большой корабль не уместится в маленькой речке, так и соразмерность назначения традиций формируется для поставленных целей.

Те родители, которые задумываются о том, что они способны дать своему дитяте, могут как помочь, так и навредить формированию ребёнка. Больших успехов достигали те родители, которые из поколения  в поколение передавали свои знания ребёнку – в портняжном деле, во врачебном или в пекарском. Свобода выбора профессий советского периода дала человеку неограниченные возможности в выборе, но не дала направлений – как этой свободой пользоваться. И произошла утеря традиций. По этой же схеме разваливалось и всё наше постсоветское общество, получившее свободу и независимость, но утратившее при этом главное – преемственность. Потому и уничтожены научные центры, разорены библиотеки, а  в школах и иных учебных заведениях осталось совсем мало учителей, всё больше – преподаватели.

Процесс зашёл настолько далеко, что уже создаётся впечатление полного краха, развала всего и вся, хаоса. В этом хаосе идёт, несомненно, поиск новых форм. В искусстве это постмодернистские прощупывания, в науке, инженерии, электронике это тоже получило свои названия. И есть, и будут утверждения, что это всё основательно, прочно и незыблемо. Мне же видится это похожим  на громоздкого слона Дали на тонких длинных ногах, или баумовский воздушный дом загадочной страны Оз, где оторванность от почвы, от заложенного фундамента держится на зыбком восприятии, на ощущениях, домыслах, а не фактах или твёрдых намерениях.

Воспитание в семье – 20%

Разум – 20%

Сердце – 19%

Образование 20%

Поддержание традиций – 18%

Дух авантюризма – 2%

Подробности описания традиций.

Традиции воспитания:

Планирование

Принципы взаимоотношений матери и отца – уважение, бережное отношение друг к другу и к интересам друг друг друга.

Традиции чтения

Передача ребёнку родителями профессиональных навыков

Беседы воспитательного характера

Совместное приготовление еды – хотя бы один раз в неделю

Совместное или по заведённому графику наведение порядка – в жилище, в отношениях, в себе

Взаимоотношения с близкими и дальними родственниками

Взаимоотношения с друзьями

Взаимоотношения с приятелями

Взаимоотношения с посторонними людьми

Традиции образования и профессии:

Планирование

Приобретение навыка получения знаний

Стремление к высшему образованию

Традиции формирования семьи:

Поиск спутника или спутницы жизни – намеренный, согласно воспитанию и образованию

Традиции увлечений:

Увлечения формируются в детстве

Чётко отграничиваются увлечения и профессия…

Мою первую любовь звали Олег. Точнее, это я была его первой любовью. Мне было уже восемнадцать, а ему – щеглу, приехавшему с северо^/в погостить на каникулы к бабушке – только-только стукнуло четырнадцать. Но внешне он выглядел старше…

Глядя на объявление о семинаре, я зарылась в путах Интернета, чтобы выбить из себя навязчивую мысль: — А вдруг это он? И имя, и фамилия сходятся…

Нет, этот родился в Москве. Хотя, история умолчала детали рождения моего маленького принца. Его не по годам строгий сверлящий взгляд выдавал начитанность и любознательность. Как теперь выражено время на его лице, спустя тридцать лет?

В фотографиях московского Павлова юношеский взгляд на мир можно рассмотреть только в глазах, которые он прячет за близорукими очками.

А может попытаться найти зацепки в его творчестве? Вот он говорит: — Мы – есть то, что мы помним…

Я вспомнила своего Олега. Сегодня я – это он. Там, далеко, затерявшийся во времени. И, сидящий здесь, так близко – человек, опрокинувший меня в прошлое.

Может быть, он – тот мой Олег – наслушавшись сумасбродных рассказов о моём втором курсе филфака, решил тоже посвятить себя литературе?

Фу, как самонадеянно!

Листаю… Караганда. Армия. Арбуз. Глаза голодной девочки. Всё это так близко и в расстояниях, и в запахах.

Но я помню-помню, как Олег вёл дневник. Что мог рассказать дневник школьника? Восторги о ровных линиях улиц северного города Н., о внутренней свободе, которую навязывала ему я, обчитавшись Руссо, об исключительных личностях Гофмана?

Но вчитываюсь в строчки «Асистолии» — о детстве, юности, о Морфушине с его гофмановскими рассказами, об одиночестве и боли…И мне становится стыдно и зябко – а вдруг я могла обжечь моего мальчика, и бродит он теперь где-то по своему пути, спотыкаясь об условности, вычисляя степень человеческой свободы своей жизненной прозой…

Нет, это другой. Другой человек. Хотя… его мир меня так тревожит, как будто это мой мир. Опрокидывая в прошлое, в мою память. В моё эгоистичное представление о себе, о другом человеке и его памяти.

Пройдя через испытания жизни, я обрела стержень в характере, но десятки раз потеряла лицо. Лицо не падало, нет, оно будто растворялось среди других – таких же, как моё. Я носила его по годам. Оно выцветало, иссыхало, изнашивалось. Не подштопать, ни заплатку наложить. Оно истончилось и стало пергаментным. Теперь на его морщинах-петроглифах кто-нибудь что-нибудь может прочитать. Что вот только? Поэму? Стих? А может быть одну строчку, одно слово, один звук. Всего на одной странице лица умещается целая жизнь. Талантливый Бог – кратко излагает суть целой судьбы. Если бы моя судьба была неинтересной, значит, Бог не был талантливым? А, может, этот интерес лежит в другой плоскости?

Моя жизнь была интересной. Бог в моей жизни проявил массу талантов. Это видно теперь, по прошествии жизни, в которой есть что вспомнить.

…например, как я сидела в темной пристройке-фотолаборатории и под красным кирпичеобразным фонарём настраивала под кадром фоторамку, быстро доставала фотобумагу, считала до семи, потом опускала её в проявитель, снова считала, потом в ванночку с закрепителем, потом промывала в обыкновенной воде, и – под брезентовую сушку. Здесь в папиной фотолаборатории я могла пропадать по нескольку часов. Какое-то таинство осуществлялось в этом маленьком замкнутом пространстве, где всё работало на рождение изображения – красный свет, запах реактивов, тепло от сушильного агрегата и даже звуки за пристройкой.  Звуки дождя.

Любовь Рапидонова

Яким Сысоевич сидел за своим рабочим столом кабинета начальника отдела культуры городской Администрации. Он был интеллигентом в первом поколении. Маменька и папенька его не дожили до счастливого дня назначения сыночка на эту большую должность. Но всё сделали добросовестно, чтобы фамилия Рапидоновых появилась в списках выборных должностей. Маменька и папенька сами-то были из простых рабочих. Но не совсем простых. Их благородный тяжёлый труд, который они творили своими руками, назывался чёрным: мать работала в цеху переработки резины, а отец – на добыче угля. Посёлок, в котором родился Яким, назывался в округе чёрным посёлком. Люди здесь умирали в основном от профессиональных заболеваний – чахотки да туберкулёза. Маменька и папенька, отмачивая по вечерам руки в мыльной воде, не хотели такой же тяжелой доли для сынка, и отправили его учиться в город, в интернат. А там — и занятия рисованием, и танцами, и музыкой. Как-то на каникулах Яким устроил родителям и гостям-соседям настоящий концерт, показав склонность великую к песнописательству и декламации. Вот с той поры и направилась жизнь Якима в другую сторону от чёрного труда.

После интерната Яким без сложностей поступил в музыкальное училище, а после него в институт культуры. Проявляя способности организатора, Яким постоянно руководил – вначале профсоюзом группы, потом факультета, а к последнему курсу – уже стал председателем профкома института.

Так, постепенно поднимаясь по лестнице, подхваченный призывами руководящей партии – помогать выходцам из рабочего класса, Яким дошёл до должности начальника отдела культуры города.

Но вот личные отношения Якима не складывались. Бывало, понравится какая особа, так происхождение не то – пролетарское, а ему теперь – Якиму Сысоевичу – этого не положено. Вдруг зарубежная поездка, а она иностранной культуры не проходила, или, благословит вышний, и карьера вверх попрёт, а жена не подобающих кровей возьмёт да опозорит своей внешностью на великом собрании – и всё насмарку.

Как-то на фуршете в честь награждения Якима Сысоевича очередной медалью за добросовестный труд, высокопоставленное лицо обратилось к нему с вопросом:

— Позвольте полюбопытствовать, — произнесли губы лица и расплылись в благорасполагающей улыбке, — Что ж вы, дорогой человек, всё не женитесь. Нельзя, нельзя себя растрачивать всего на работу…Нужно ведь и душе успокоение найти. А это, знаете ли, мил человек, даёт только вторая половинка.

Лицо глянуло за левое плечо, подмигнуло и улыбнулось особе там спрятавшейся.

Окружение зааплодировало. Яким Сысоевич смутился.

Лицо вздёрнуло брови, глядя на Якима Сысоевича:

— Может вам поспособствовать в этом вопросе?

— Нет-нет, что вы, что вы, ваши государственные дела куда важнее моей скромной персоны…- ещё более смутился Яким Сысоевич.

— Ну, что ж, желаю вам на следующей церемонии награждения присутствовать с невестой…

Лицо отвернулось, и элегантный пиджак стал удаляться.

С той знаменательной даты Якима Сысоевича взялись сватать.

Сваха – референт из орготдела Елена Урзаковна, по поручению свыше, два месяца занималась поиском подходящей кандидатуры.

— Леночка, — интересовалась каждый понедельник заведующая орготделом, пышнотелая Лилия Флопьевна, — Как продвигаются поиски? Что вы предпримите на этой неделе?

Леночка опускала вниз густые ресницы и полушепотом докладывала:

— Ищу, Лиличка Флопьевна, ищу…

— Ну, давай, моя родная, не подведи. Ты помни – невеста должна быть достойная.

А у Леночки был план.

— Соедините меня с заведующей ЗАГСом, — поставленным голосом произнесла Леночка в трубку телефона.

— Здравствуйте, Гаяна Барбуковна…

— Леночка, это вы? Какие-то распоряжения администрации?

— Да, Гаяна Барбуковна, у нас очень важное поручение к вам.

— Минуточку, с вашего позволения, я отпущу посетителей, — в аппарате будто сжался воздух – Гаяна Барбуковна прикрыла трубку ладонью и через пару секунд ответила, — Я вся в вашем распоряжении.

Леночка изложила суть задания и добавила от себя, цокнув языком:

— Она должна быть идеальной хозяйкой, всё-таки домашняя забота – это так важно для начальника культуры…

— Кажется, у меня есть одна мысль, — заключила Гаяна Барбуковна, — я всё хорошо обдумаю и вам перезвоню.

Леночка поставила галочку в своём плане, и начала набирать следующий телефон. Следом за отделом ЗАГС следовал отдел образования, потом отдел здравоохранения, потом отдел лёгкой промышленности и индустрии, даже органы внутренних дел, потом ещё и ещё руководящие структуры города и завершал список из тридцати двух пунктов отдел транспорта и коммуникаций…

А в это время у Якима Сысоевича, за занятиями обыденными делами, никак не шла из головы фраза высокопоставленного лица: — …желаю вам на следующей церемонии награждения присутствовать с невестой….

— Так, получается, ежли я найду невесту, значится, мне будет ещё какая-то награда предоставлена?! А там глядишь, и вверх поднимут…Да-а…Решения свыше надо выполнять. Вон как обо мне заботятся! А я подвожу своих товарищей – сам-то что для этого вопроса сделал?! – подумал Яким Сысоевич и вызвал в кабинет заместителя.

— Арам Тарантелович, вот скажите – где вы со своей супругой познакомились?

Арам Тарантелович расплылся в улыбке:

— Стыдно сказать, Яким Сысоевич,…на пляже в Пицунде, куда вы меня пять лет назад отправляли на курорт.

— И что же вы, вот так сразу и в брак?

— Нет, что вы! Из переписки я узнал о благонадёжности своей избранницы. Потом наезжал в гости – благо, она оказалась из небольшого городка рядом с нашим. Фельдшером там работала.

— Это вы хорошо придумали – на пляже познакомиться, — окунулся в свои ощущения от услышанного Яким Сысоевич.

— Так мы вам быстренько можем путёвочку-то оформить, вон горящих – каждую неделю, — расшаркиваясь, предложил заместитель.

— Хорошо, подготовьте списочек, я посмотрю.

Яким Сысоевич после работы, направляясь на ужин в ресторан, отпустил водителя до телефонного звонка, а сам решил немного прогуляться по вечернему городу, понаблюдать за прохожими. Пройдя через сквер, в котором наслаждались вечерней прохладой мамаши с детишками и пенсионерами с домино, Яким Сысоевич прошёлся до ЦУМа, и сел напротив него на скамейку.

Мельтешащие и важно шагающие мимо ноги навели его на размышления:

— Как много вокруг людей! Почти у каждого есть семья, дети. Вот ходят они по Земле, и следы свои оставляют. Продолжение человека – это ведь его дети! А в чём же мой-то след, что я после себя оставлю? Кому все свои умения передам?…

Яким Сысоевич за годы своей безупречной службы научился не просто задавать самому себе вопросы, но и находить ответы на них. И даже изумился Яким Сысоевич – как же ему до сих пор эти вопросы в голову не приходили?

«Да всё очень просто», — продолжал размышлять он, — «Я был занят куда более важными делами – государственными! А теперь время пришло позаботиться и о себе».

Яким Сысоевич резко встал и зашагал вперёд, заложив по привычке руки за спину.

А впереди была троллейбусная остановка.

Люди сновали мимо. Подошёл троллейбус. Якима Сысоевича так и потянуло в раскрывшуюся со скрипом дверь:

— А вдруг, именно там, за этой потайной дверью и откроется ему судьба, — подумал Яким Сысоевич и запрыгнул внутрь вагончика.

Он, как вкопанный, остался стоять около входа, разглядывая жизнь изнутри этого маленького железного организма, скользящего по рельсам.

— Вы на следующей выходите? – попытался вернуть его в обыденность милый щебечущий голос.

Яким Сысоевич повернул голову на щебет и – пропал…

Милое существо женского полу – вся: от губ до ножек в белых носочках – стояло перед ним и светилось внутренним светом.

— Вы на следующей выходите? – ещё раз произнёс ангельский голосок.

Яким Сысоевич утвердительно помахал головой, продолжая бесцеремонно пялиться на девушку.

Девушка смутилась. Щёки её зарделись. Трамвай с грохотом остановился. Яким Сысоевич, удерживая равновесие, ухватился за боковой механизм открывающейся двери, который лязгнул, щёлкнул, звякнул, а потом хрустнул звуком  зажатых в железные тиски пальцев Якима Сысоевича.

— А-а-а-а… — закричало пространство вокруг голосом Якима Сысоевича…

Суматоха, беготня, крики, вопли – всё смешалось воедино. Якиму Сысоевичу не хватало воздуха, и мир поплыл перед глазами, утекая в картинку суетящихся вокруг людей, окровавленных пальцев и сирены скорой помощи…

На следующий день в палату больницы, куда определили Якима Сысоевича, постучали.

На пороге стояло то самое – милое существо из трамвая, с пакетиком фруктов в руках.

— Здравствуйте!…

— З…дравствуйте, — боль как будто улетучилась, а дыхание перехватило у Якима Сысоевича.

— Я…простите…это из-за меня вы пострадали…

— Что вы, что вы! Вы…такая…Как из-за вас можно пострадать?

— Знаете, а всё переживала – как вы, когда вас на скорой увезли…

Яким Сысоевич не верил своим глазам, что ангел явился к нему сам.

— Хочу на море! Хочу на море! Хочу на море!…

— А я в прошлом году хотела…Теперь буду коллекционировать «хочу на море», как марки, и наклеивать их в альбом мозга… Ужас! А что буду делать, когда места не останется… Лучше пусть останется одна надпись: хотела в прошлом году, и — переворачиваем страницу… (Вета Ножкина «Записки тёмных закоулков» )

— Какие следы должен оставить человек на Земле?

— Какие бы следы не оставляли – придёт уборщица и всё смоет…

— Что утверждает Мудрость Древнего Востока?

— «Рыба лёжа растёт, человек лёжа – портится» (Китайская поговорка)

— Какие изменения нас ждут в будущем? К чему это приведёт?

— А «нас» — это кого? Легче любить человечество, чем собственную родню…

— Для каких целей использует себя человек?

— Для самосовершенствования…

— Какой принцип справедливости срабатывает всегда?

— Какою мерой меряете – такой отмеряется и вам.

— О чём меньше всего размышляет человек?

— О том, что ближе всего…

— Почему любимым в детстве проще живётся всю жизнь?

— База, фундамент — это та сила, на которую можно опереться. Так же и с любовью в детстве: заложили любовь, она и в течение жизни выдержит любые тяжести.

— Напевы ветра…Что вам рассказывает майский ветер?

— В последнем запахе весны
Укрой меня своей надеждой,
Ведь мы уже не будем прежними
В последнем запахе весны.

— Объясните фразу Гегеля: “…отчужденная от идеи природа есть лишь труп, которым занимается рассудок”.

..отчужденная от идеи природа есть лишь труп, которым занимается рассудок”. Почему Гегель пришел к такому выводу? Согласны ли Вы с ним?

— Если нет внедрения идеи в природу, то природа, как таковая, перестаёт существовать в глубине идеи, т.е. природа — сама по себе, идея — сама по себе. Отчуждённость — есть инородность. Инородность — то, что не приносит пользу. Гегель говорит о перетекании одного в другое, о взаимопроникновении, которое и есть основа формирования духа.

— Часто ли вы смотрите в небо?

— Если часто смотреть в небо – запнуться можно…

-Вам барабаны … выдать??? И песню … захотите спеть??? О чём … та будет ПЕСНЬ??? )))

— песня только тогда Песня, когда она о том, что пережил, о том, что есть…

— Если соль утратит своё свойство, то зачем она? Если человек перестанет страдать, то узнает ли он цену счастью?

— «только большие проблемы дают большие возможности»

— Дорога в жизни… одна? Большая дорога начинается с маленьких шажков….
а вдруг покажется…что идешь не по своей…?

— Одна дорога… одна: от своего порога к своему итогу. А вот на ней может быть уйма поворотов. И если прямо не идти — обречен плутать, заблуждаться. А прямо идти можно только к поставленной цели… Куда бы не шёл – это твоя дорога, которую ты сам выбрал.

— Назовите то, что совершенно не тревожит ваши чувства, то, что вам совершенно безразлично.

— отсутствие в гардеробе зелёной юбки, которая, якобы, должна быть у каждой уважающей себя мамзели

— почему именно это Вас не беспокоит, ведь Вы об этом подумали?

— у меня же её нет, и меня это не тревожит. Думать о чём-то — вовсе не значит «беспокоиться об этом». Тревожить чувства могут только эмоциональные переживания.

Человека украшают его мысли.

— Чем отличается тот, кто Истину постиг, от того, кто оброс своими надуманными представлениями об Истине?.. )

— постигший — достиг, блуждающий — в Пути…

— как добиться успеха…. не облизывая кому-то жопу и не имея денег? По-моему это не возможно… будь ты трижды Гением.

— Смотря что такое для вас «успех»… Если «успех» — это гора, то выход один — вперёд и вверх, вперёд и вверх — работать, работать и работать над телом, над разумом, над силой воли… Тогда не будет времени на сетования, на оглядки на других… и на чужие ж.
А если успех нужен, как признание на уровне себе равных, то способ тоже только один — по головам.
Но помните, что на вершине или над всеми место есть только для одного и рядом никого не будет.

— Что видим мы в окружающем нас мире?

— Отражение наших умозаключений…

— На свете истинного нет, Что не могло б казаться ложным, Ведь миром правит паритет И в равной мере всё возможно?

— Сквозь слово изреченное ползёт змеёю ложь…

— Что может перевернуть ДУШУ?

— Эвакуатор

— Человек-Творец и человек-подражатель… Чем обладает первый и чего лишён второй?…)

— Первый обладает свободой, второй же её лишён…

Сплетет ОН сетку и забросит … . Поймает солнце … Зачем оно ЕМУ??? )))))

— Связист он Земли и планет всей Вселенной! И ткёт он петроглифов нити… Их Солнце читает и отправляет лучом золотым всей Вселенной.

— И Осень тихо плачет холодными слезами … Чего ей жаль, и почему … не хочет уходить???

— Сентябрь косит листья
И, опадая в сор,
Всевечно ждёт и присно
Холодный приговор:
— Натешились в жару уж! —
злорадствует зима, —
Под птичий взмах крыла – пора.

Т.е ждёт приговор Зимы, вот и печалится…

— Умный тот кто много знает или тот кто хорошо мыслит?

— Умный — тот, кто умеет применить свои знания.

— Про Цитату: «Жизнь ломает сильнейших, ставя их на колени. Чтобы доказать что они могут
подняться. Слабых же она не трогает, они и так всю жизнь на коленях».

Напишите похожие цитаты с тем же смыслом

— И небольшой ветерок дерево к земле клонит, а кустарнику и ураган нипочём.

— Деньги — что для вас? Ассоциации?

— Хруст

— Где бесконечность может… зациклиться?

— только в голове

— Время превращается в ветер, солнце правильно светит, а ТЫ … всё ищешь ПОВОД???

— И лишь с уходом только понимаешь,
Что зубы сжав, терпимей будешь к людям…
Стучит висок — «я ничего уже не знаю»,
Но, слава Богу, что ещё всё будет.

Что же Вы замечаете, когда плывёте по … РЕКЕ???

— Если штормами приносит тину,
Берег любим ей – поклон отвесом…
А человек, проходя мимо,
Если случится — оставит песни.

— почему многим людям не хочется жить?

— цели не ставят, петляют, блуждают и заблуждаются.

— Правда ли, что ЖИТЬ — это нечто настолько простое, что не требуется никаких особых усилий, чтобы этому научиться?

— Жить — по течению плыть — усилий не потребуется…

— Подскажите какие-нибудь короткие старенькие цитаты

Какие-нибудь цитаты типа «Ничто не истина, всё дозволено», «Смейся сейчас, плачь потом»… Что-то в этом роде. Заранее спасибо

— не руби с плеча; по крошкам горбушка, по кромке картошка; войну затевает голова, а расплачиваются руки.

Как Вы объясните видимое противоречие между двумя утверждениями????

«…во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (библейский проповедник Экклезиаст).
«Знание – сила» (Ф. Бэкон) либо: «знать больше сегодня – значит быть более сильным завтра» — Э. Теллер)

— А противоречия нет — в познании и сила тяжести знаний, и сила разума в завтра, и печаль от того, что ты Это Уже знаешь, оттого и скорбь.

— Мне 17 лет. Хочу повысить свой уровень интеллекта. Существуют ли какие -нибудь методики улучшения памяти??

— читай словари — орфографический, потом синонимов, потом фразеологический, потом мифологический, потом энциклопедический, а потом толковый и снова орфографический.

— Цель мудрости — свобода….Цель воспитания — характер….Цель культуры — совершенство… Цель познания — что?..=

— цель познания — возвращение в начало…

— Собственные ошибки это и есть опыт?

— Собственные ошибки могут стать опытом, если сделана «работа над ошибками». Иначе, ошибки приведут к другим ошибкам.

— В чем смысл жизни?

— Смысл жизни в выборе действия:
Стоять или идти,
Идти или плестись,
Плестись или плыть по течению,
Плыть по течению или тонуть,
Тонуть или барахтаться,
Барахтаться или плыть,
Плыть или идти,
Идти или бежать,
Бежать или прыгать,
Прыгать или лететь,
Лететь или падать,
Падать или сопротивляться,
Сопротивляться или принимать,
Принимать или отдавать,
Отдавать или брать,
Брать или …не брать,
Не брать или брать от жизни то, что она даёт.

— Будущее творим мы сами, или будущее складывается независимо от того, что мы делаем и как мы делаем?

— судьба — это сакральное, не стоит в неё вмешиваться, но каждый шаг ты делаешь сам, в каждом слове твоём — отголосок твоих рассуждений, а значит твоих действий, твоего опыта, твоей судьбы, вот и выбирай — что важнее: о конце думать или о сегодняшнем дне…

— У Жизни есть ЖЕЛАНИЯ или только потребности? Какие?

— от Неё к тебе есть всё: главное, рассмотреть, что она даёт и выбрать правильно

Философия противопоставляет себя Жизни? Начиная философствовать, мы прекращаем жить?

— Если «жить» — рассматривать, как действие по отношению к окружению, а философию — как интродействие, внутрь себя, то философия будет точкой замирания по отношению к активному экстрадействию , — в таком случае, «да» — философия противопоставлена жизни, и идёт замирание по отношению к конкретным действиям жизни. Философия же шире — она остановка для тех, кто хочет соединить небо и землю, разглядывая линию горизонта и выстраивая к этой линии свой Путь, на плечах которого вся мудрость миллионов лет.

— Нельзя стать узким специалистом, не став, в строгом смысле, болваном (Б.Шоу) А Вы согласны с этим высказыванием? и….

— быть необтесанным болваном — стоять на уровне «стола», т.е быть глупым, несмышлёным ребёнком, который, познавая границы своего мира, обрастая синяками, шишками и покровом проблем — т.е. опытом, становится узким специалистом. Поэтому Шоу прав. Иными словами его фразу передал Эйнштейн: — Невозможно решить проблему на том же уровне, на котором она возникла. Нужно стать выше этой проблемы, поднявшись на следующий уровень.

Находясь между прошлым и будущим, к которому из них мы находимся ближе?

— прошлое нам ведомо наощупь,  а будущее — сумерки сплошные. Значит, прошлое ближе.

— Почему существует время?

— Время — это рамки, ограничение. Разве можно что-то делать, зная, что результата никогда не будет, не будет поставлен ограничитель. Утерян будет смысл этого дела. Получится — дело ради дела. Значит, время — предел наших дел…

— У зла красивое лицо?

— Познавший красоту, её уничтожает внутри себя…

— вечность — время, отражённое зеркалом неба

— Можно ли догнать время?

— время — не человек, не зверь, чтобы его догнать — нужно, чтобы оно УБЕГАЛО, его олицетворение с ходьбой, движением произрастает из нашего ума. Значит, там, в уме, в мозгу, мы может им управлять.

На каждого Цезаря будет по Бруту.

Тренируй свой мозг – ищи выходы из лабиринта вопросов.

Познание усиливает скорбь

Для ветхого судна опасен и лёгкий ветерок

Слава, богатство, успех – избирательные девы. Всех обласкает, утешит одна лишь распутница – смерть.

Нельзя доверять мужчине, который не чистит перед сном зубы.

Китайская пословица проклятия гласит «Чтоб тебе жить в эпоху перемен». Чем-то, видимо,  мы провинились перед высшими силами, что живём в это самое время. С одной стороны, перестроечным сделали его не мы-люди,  а правители, получается — не-люди. Игра слов. Но в любой игре, как и в любой шутке, есть только доля игры или шутки, а всё остальное называется словом «жизнь».

Вот такой, какая она есть, она нам и выпала. Мне тоже выпала. А что выпадает-то? Орёл или решка…

Кто я во всём этом? Кто ты во всё этом? Кто-то желает копаться в тонкостях, нюансах – вглубь, кто-то вширь, кто-то просто течёт по течению. И все вместе – мы соприкасаемся друг с другом, зависим друг от друга или отмежевываемся. Каждый строит свою жизнь по своим меркам, по своей широте плеч и ширине шага.

Мой дед умер в сто шесть лет. До последних дней курил самосад, пил самогонку и каждый день съедал по чашке мяса. Сам же за этим мясом и на охоту ходил. Умер легко. Натопил баню. Попросил жену – которой было в то время сто четыре года – приготовить исподнее. Помылся. Оделся. Лёг на полок и помер. Ему не было дела до политики, до интриг, сплетен и зависти. У него была своя политика — дом, хозяйство, жена и лес, дающий право на жизнь. Лес кормил. Река поила. Солнце…

Солнце всем одинаково светит. В моём времени – единственное, что распределялось поровну, это солнце. Даже когда оно за тучами – оно всё равно светит.

Я хочу запечатлеть своё время – моё время. Эти страницы  никому, пожалуй, не принесут вреда. Меня часто обвиняли в том, что я во всём ищу смысл, ничего не делая просто так, всё пытаясь объяснить. А зачем иначе? Мой смысл – это моё время, рамки которого вместили то, что мне зачем-то было нужно. Рамки моего времени – моё место под солнцем. Близко к солнцу. Но я не Икар. Это мои уроки. Мой Путь.

Свет Дарьи

Ах, возраст – ты и есть наука,

Постичь которую нельзя…

Вот первая моя зарубка –

То Станислава — дочь моя.

Она легко вошла в рожденье,

И звонкий смех её вещал

О том, что есть у света тени,

И у начала есть причал.

И ветер ей взбивал причёску,

Льняные кудри развевал,

В них память об иртышских плёсах…

Там детский сад ей вслед кричал:

— Несносная! Держи девчонку…

Но нараспах, навзлёт, вперёд

Она бежит, и смехом звонким

Свой каждый наполняет год.

И вот уже в рожденье новом

Она нам дарит Дарьин свет –

Девчонку – продолженье слов:

Дочь, мать, любовь, зерно, завет.

…Аня сидела напротив окна, разглядывала двор, в котором всё было как обычно – дворничиха Руфима наводила утренний порядок, подъехал старый газик, из которого высунулась голова водителя Саныча, потом открылась боковая дверь и грузная Галия вытащила сначала своё большое тело, а потом одно и другое ведро, одно с крышкой, а другое, обвязанное марлей: — Молоко, сметана, творог, — раскатисто полился голос Галии по двору…

Единственного в жизни так мало… И сама жизнь тоже — единственное. И, пожалуй, это самое большое, что есть у нас и в нас. Я совсем недавно осознала, что я никогда её не разглядывала пристально — ну, есть и есть. Это, наверное, склад моего характера, который, закладываясь в детстве, не останавливался на мечтах — какой будет моя жизнь, чем она наполнится спустя десять, пятьдесят лет. Я больше пыталась разобраться в настоящем и прошлом. И удивление вызвала фраза готовящейся к свадьбе знакомой девушки, которая, покупая дорогое свадебное платье, убеждала своего отца в необходимости такой покупки: «Я же всё детство мечтала о таком платье!»

А о чём я мечтала в детстве? Похоже, что у меня не было времени на мечты. Его хватало только на жизнь, в которой умещались музыкалка, гимнастика, школа со своей общественной суетой и помощь родителям по хозяйству. У меня не было шанса прожить детство иначе, потому оно для меня единственное — моё детство.

12.01.2011

…завтра…

…завтра для меня начнётся серьёзное испытание, которое, надеюсь, приведёт к хорошим результатам. Страшный диагноз, которого боятся многие, ставится неожиданно. Когда я услышала его —  сложно передать, что испытала. Но, чтобы взять себя в руки, я начала размышлять так: — Ещё пятнадцать минут назад, когда мне не было ничего известно, я была спокойна. Что изменилось Внутри меня за это время? Ничего. Я осталась прежней! Только сообщение, которое поступило мне в мозг — смутило меня. Я в силах заставить себя стереть это сообщение внутри себя! Как будто отмотать время назад. После этого признания мне стало спокойнее…
Сейчас за плечами две операции.
Я вдруг поняла — все, кто веруют, не должны усомневаться, колебаться в принятии решений. Каждому из нас дорога дана Богом и только ты сам можешь принять — идти по этой дороге целеустремлённо или петляя. Какому Богу — другой вопрос… Мой Бог — мои встречи с Тобой в разных лицах, как Создателя, Творца, Вселенной, Духа, Высшего порядка, Первоосновы, Праотца, Вечной бездны, Абсолюта, Мира, Сути, Бесконечности, Мироздания, Монады, Парадигмы, Неизбежности, Аллаха, Верхавного Ума, Единого, Причины и Силы всех вещей… Это и есть мой БОГ. У него прошу покровительства и защиты.

Завтра начинается первый курс химиотерапии. Это серьёзная встряска для организма.
С одной стороны, я понимаю, что сегодня я последний раз такая, какой меня знали многие. С другой стороны, я знаю, что выйду из этого испытания. Какой я буду — покажет время. Но я верую! А значит ничего плохого не может произойти.
Все, кто веруют, не усомнитесь в помыслах своих! Люди с добрыми помыслами, я люблю вас.
Ваша Света-Вета

«Каждый уделяй по расположению сердца, не с огорчением и не с принуждением; ибо доброхотно дающего любит Бог.»(2 послание Ап.Павла Коринфянам 9:7)«давайте, и дастся вам: мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною отсыплют вам в лоно ваше; ибо, какою мерою мерите, такою же отмерится и вам.» (Евангелие от Луки 6:38)

хочется: быть здоровой
слушаю: своё сердце

25-01-2011 10:58

…первая химия прошла. Вливали 6 часов. Потом было 8 дней ада…Сегодня уже два дня, как вроде снова могу соображать и уже даже сижу за компьютером. Следующая химия 4 февраля.

28-01-2011 10:03

СЧИТАЛКА

Нам, с присвоенным кодовым номером
Уже видно – где ад, где рай…
На поверке – кто жив, кто помер,
— Рассчитайсь! — кричат, — Рассчитайсь!

И уже не по имени-отчеству,
И не важны ни званья, ни чин.
Всё, что прочила жизнь – отсрочено
На год. Если свезёт – не один.

И не взяток не дать, ни податей.
И читается между строк
В уравненье «куплю равно продано»,
И акценты расставил Бог.

И молитвами нощно, денно
Открывается истины путь,
По прожжённым втекая венам
За единственным прикупом – будь!

11-02-2011 07:16

Прошла ещё одна химия. Снова шесть часов вливали…Вчера Володя забрал меня из больницы, а на улице так хорошо — жизнь: солнце светит, люди бегут по делам…Запахи не чувствую. … я все события жизни запоминала запахами, и достаточно было вспомнить что-то, как тут же появлялся запах того времени… Сегодня звонила Ольга Невская, поедем покупать мне парик, хотя Володя говорит, что у меня правильная форма головы и мне и так идёт, но не могу ведь я на людях появиться инопланетянкой с голой головой…

02-06-2011 23:24

2 июня — шесть месяцев со дня начала «другой» жизни…Смотрю на название этой записи в блоге — «Завтра» и думаю, как здорово, когда человек без тревоги думает о «завтра», когда в «завтра» есть полноценность. Нет, я не ною, не дрейфлю, не паникую, я размышляю — почему люди, здоровые люди, не ценят настоящее, боятся сказать друг другу важные слова, делать вместе общие дела, не спешат жить насыщенно, творчески. Люди, надо торопиться успевать делать много, потому что может вдруг всё начать подчиняться другому в жизни…
Из этих 6 месяцев я пролежала в больницах 52 дня. Позади шесть химий, впереди облучение. Органы все «разбиты», но зато нет метастаз. У меня как будто появилась новая профессия — больная, пациентка, онко, а ещё таких как я называют — материал. Я стараюсь не сдаваться, даже умудрялась во время химий давать концерты в отделении, съездили с Володей на фестиваль на Байконур, принимала участие в концертах «Тоники», и поняла, что меня спасают — гитара, песни, родные и друзья — они мне не дают успокоенности, а значит, в этой поддержке мы все вместе справимся. И я снова смешу Бога — планирую жизнь. На «завтра» у меня много заявок — дописать второй детский альбом, закончить новый сборник песен, выпустить книжку песен с нотами — свою, но сначала Серёжки Неверовича, написать «Историю Острова песни», кстати новый сезон «Острова» открываем 6 октября, ну и так, по мелочам много всего… Жизнь — это наше «завтра», потому что когда нет «завтра» — нет и жизни.
Спасибо всем, кто меня поддерживает! Я люблю вас, люди!

07-07-2011 09:59

СпасиБо, друзья! СпасиБо за поддержку-веру-сочувствие-любовь!!!!! Мне одной этих слов — много, поэтому, я адресую всё, что сказано мне — тем больным, с кем мне пришлось лежать в больницах за прошедшие 8 месяцев этой «жизни». Многие из больных мне звонят, а я им зачитываю то, что вы пишите, но как будто это не мне, а всем. Поверьте, люди вообще нуждаются в том, чтобы с ними разговаривали. А многие из моих нынешних знакомых даже боятся говорить с домашними на эту тему, а кто-то и вообще не сообщил близким о своём заболевании — по разным причинам: кто-то не хочет досаждать своими «заботами», кто-то считает, что это пройдёт, кому-то просто некому говорить об этом… Но когда мы говорим по телефону — из многих это одиночество ором орёт о помощи. Мы не должны стесняться говорить своим близким о своих проблемах, только так можно оставить себя в жизни.
Химии я все закончила. В облучении мне отказано — «не эффективно». Если будет рецедив, то нужны будут снова химии (паллиативный курс). А пока… снова жизнь, немного скромнее, тише… Солнце нельзя, переохлаждение нельзя, больше килограмма нельзя, физические нагрузки нельзя, диета…, у источника тепла находиться нельзя, перенагрузки, стрессы нельзя… ну, в общем всё как всем.
И я уже включилась в жизнь, дел накопилось — море. Вперёд — в плаванье! Кто со мной?

Возможно ли расслышать темноту? Не ночь, а темноту. Когда нет сил видеть, когда глаза вроде бы открыты и не опущены веки, но вокруг темно. В этой темноте некуда ступить. И замираешь, прислушиваясь к шорохам, случайным звукам, чтобы понять куда идти.  В замирании приходит покой, но не спокойствие. В какой-то момент хочется опуститься на то, что под тобой и забыться в этом покое. «Хочется забыться» — это подсказывает мозг. Он, подобен искусителю, диаволу. Он как будто подсказывает: — Ты не можешь идти вперёд, потому что не знаешь – куда, прильни к земле, забудься… Но трепет стучащего сердца как будто будит волю и заставляет двигаться, чтобы искать выход из темноты. Сердце даёт импульс движению. Сердце подсказывает вытянуть вперёд руки и идти наощупь. Сердце – мой храм, дающий силы, и будоражащий приливом живительной энергии. Но, натыкаясь на углы, нельзя понять, куда идти в лабиринте темноты. А мозг как будто знак «стоп», не подвластен тебе – он не подсказывает, он в растерянности молчит. Только сердце передаёт мозгу сигналы – идти, идти и искать. Искать только одно – хотя бы ниточку света. Только так можно обрести уверенность и найти часть спокойствия, а не покоя. Там, где-то в тебе горит свет, он  включает жизнь, диктуя мозгу мечты и ярче очерчивая желания. Сердце диктует мозгу. Сердце восстанавливает связь тебя и окружающего пространства. Сердце ищет и находит. И если сердце теряет силы, ты попадаешь в полную власть мозга, успокаивающего тебя, диктующего тебе покой навсегда, вечный покой. Темнота – страна вечного покоя. Эта страна блужданий и заблуждений. Это тоже жизнь, но по другую шкалу от нуля, влево, туда, где не мир, а антимир, антижизнь, антисвет. Он, вероятно, короче по продолжительности. Он может развить наше воображение, и это пространство тоже будет наполнено смыслами и выдуманными желаниями. Но во всём этом примет участие только мозг, потому что сердцу нужно движение. Сердцу нужна жизнь.

Бог мой – это и есть моё сердце. Диавол, и тоже мой, – мозг.

Вот она,  борьба чёрного и белого, которая начинается в каждом из нас, внутри нас. И кто победит и что победит – темнота или свет, зависит от тобой выбранных приоритетов – чему ты отдашь большее предпочтение – мозгу или сердцу. Но не властвовать должно сердце над разумом, а искать пути гармонии, чтобы не отпускать мозг в темноту. Для этого сердце должно обладать достаточным количеством света и чистоты, чтобы его поток умиротворял мозг и давал ему светлые помыслы, ставил светлые задачи.

Я хочу очистить своё сердце от грязи. Я хочу дать ему свет. Но как это сделать…

Во мраке тьмы и хаоса был когда-то целый мир,  и только пришедший Бог смог очистить его своим Словом. Через борьбу правды и лжи, через поиск единомышленников, через смирение и веру в праведность Пути своего. По Слову Бога был сотворён мир и в красках этого мира Его законы, Его вера.

Бог любит каждого из нас. И внутри каждого из нас – сердце – храм божий. Сотвори своё сердце по подобию божьих законов и жизнь твоя наполнится смыслом, и Путь осветится светом.

Но не быть моему сердцу в усладе райской, ведь познать хочется, осознать, а значит, ошибок насовершать, грехов натворить, рассматривая грани зла и добра. А можно ли познать добро, не зная его противоположности?

Мне зло – мой разум диктовал, а сердце плакало…

Мне плюнула в лицо мать, проклиная меня за то, что я против её воли пошла, против её замысла жизни. Нас было шестеро у неё. Один умер во младенчестве. А от старших двоих и от меня, самой младшей, она отреклась…

Этим и болит моё сердце. Нет в нём гнева на неё, но болит оно и плачет, как будто её путь я своими слезами выстилаю.

В детстве мне хотелось, чтобы она прижала меня к себе, обнимая, сказала ласковые слова…Но её сердце даже не лёд, а камень. Скала – могучая скала, что возвышается над жизнями её детей. И стыдно-то мне, ах как стыдно признаться в том, что о матери своей думаю и выкладываю в буквы. Но сил нет носить в себе эту боль, этот детства тягучий скарб. Преодолевая, подобно альпинисту, эту скалу, обдуваемая ветрами, мокнущая под снегом и дождём, моя жизнь превратилась в сплошное преодоление — болезни. Но выводы, к которым привели меня эти испытания, страшны мне самой – я никогда не предам своих детей. Страшное слово «никогда». Даже, когда они предают, я не могу предать. Это и есть любовь. Слепая, но светлая, потому как в ней не принимает участие разум. Лишь только сердце – болит и плачет, за грехи молясь — мои грехи непонимания, мои грехи постижения границ добра и зла.

И опять вступает в противоборство разум и сердце…Как научиться слышать сердцем и поступать так, как оно велит?

Слушаю сердце своё.   Я больше не хочу  слушать темноту.

Слушаю сердце своё. Прости мне, Господи, грехи мои возвеличивания над матерью.

Вступаю в Храм божий. Прости мне грехи мои, Господи.

Слушаю сердце своё.

Усталость похожа на джем. Сливовый. Яблочный. «Яблошный»– как говорила моя Лёлька, приехавшая из Питера – красивая, в шифоновом платье, подпоясанном тоненьким кожаным ремешком. Она кружила меня по комнате, приговаривая: — Это Светка-конфетка? Моя маленькая кудряшка?).

Джем в 90-х стоял на полках магазинов, в жестяных банках, по пять килограмм. Больше ничего не было. Пустые полки, и — джем. Люди покупали его, потому что мог исчезнуть и он. И это был страх. Страх потери всего. И вокруг была какая-то общая усталость — от очередей, от безнадёги. С тех пор вкус джема для меня – усталость. Тягучая, густая, кисло-сладкая на вкус. Она втекает в тебя через глаза, слабый вдох и замирает, расслаиваясь по рукам и ногам. И, как будто, длинной очередью выстраиваются незавершённые дела. Но нет сил их решить или отодвинуть, они массой давят на тебя, и ты под их тяжестью, не в силах сопротивляться.

Таким был каждый день, пока я не приняла решение – надо что-то менять, самой, не дожидаясь, пока кто-то примет решение… И придумала — пора уезжать. Куда? Выбор был небольшой. И ещё было совсем неизвестно, что где-то там, куда уеду, я навсегда останусь чужой. Меня будут принимать и отвергать, мне будут завидовать и будут восхищаться …И я буду видеть вокруг себя – джем: сливовый, яблошный. Он будет уже в других упаковках и даже в ассортименте. И будет оставаться для меня той самой усталостью – в красивой обёртке, с иностранными буквами на этикетках. Но это же ещё только будет где-то там… далеко.

13 марта 2009 года

С «Зелёной каретой» я повстречалась в 1990 году. Она была в ожидании своего 10-летия. Но мои поиски людей близких по духу начались ещё в студенчестве. Я «всю жизнь» пописывала стишки и песенки, и очень хотелось это кому-то показывать. Друзьям и сослуживцам в Серебрянске, всем, было известно о моём увлечении. Приходя в гости ко мне, уже замужней и родившей дочу, друзья просили: — Что-нибудь есть новенькое? Спой?

Долго уговаривать не приходилось, вот только муж исчезал курить, и меня это огорчало. Он как-то сразу не принял меня – поющую, и всё появляющееся мне приходилось дорабатывать либо когда его нет дома, либо «шёпотом». Очень сожалела, что не осталась учиться в аспирантуре – дипломная тянула не просто на «отлично». Декан факультета Гришко Фёдор Тихонович тогда говорил, что очень я его огорчила, выйдя замуж.

— Твоё призвание – наука, — говорил он.

Но распоряжение жизнью было в то время не в моих руках, не умела я многого, от того и совершала ошибки. Всегда помнила просьбу Владимира Филипповича Минаева – принести свои стихи почитать, но не решалась. А на литературных встречах в институте, в литературном объединении у Валерии Павловны Проходовой тоже боялась раскрываться – вон рядом какие поэты были – Фёдор Черепанов, Юра Фоменко, Женька Керн, Боря Аникин. Как-то попала на встречу с Евгением Курдаковым, и сердце так захолонуло, что поняла – не моё это дело «стихи писать».

Но шли годы. Стихи не оставляли меня в покое. А музыка тем более – она постоянно бродила в голове.

Как-то решилась написать письмо Михаилу Чистякову – почему именно ему, да просто только его адрес и был на подаренной мне книжке. Ещё в школьной поре, когда училась в старших классах, он был в гостях в Серебрянске, и после моего исполнения песни «Серебрянск» подарил мне книгу со словами благодарности за дерзость переделки Его стихов для песни.

На письмо Михаил Иванович так и не ответил, но ответил его друг – Владислав Артюшатский, с припиской, что-де болен Михаил Иванович и попросил его ответить. Дальше к письму прилагались мои стихи и тексты песен, исчирканные синим фломастером и то там, то сям были надписи его рукой – «плохо», «хорошо», «очень плохо»,  и даже один раз «очень хорошо». Чаще было «плохо». А ниже дописал «У вас наблюдается синдром поэтики. Многое что можно было бы подправить или посоветовать. Приезжайте к нам в литературное объединение». А адреса не оставил.

Писать Чистякову я больше не решилась. И снова мои поиски затянулись на неопределённое время.

И только спустя несколько лет, из газеты «Рудный Алтай» я узнала об устькаменогорском литературном объединении и решилась поехать, благо всё было в подробностях – где собираются, и даже по каким дням недели. Дорога зимой — всего три с половиной часа на поезде, а летом-то вообще рядом – на Метеоре, рассекая гладь Иртыша – за час пятнадцать.

Был канун весны. Ещё лежали сугробы, но уже там и там прогрязла чёрными отталинами земля. Нужный адрес нашла сразу, я ведь училась в этом городе в институте и студенческое время, пролетевшее так быстро, оставило прочно в памяти улицы, переулки, дома.

«Припёрлась» с гитарой, поэтому на меня смотрели осторожно. Сообщество было, мягко говоря, немолодое. Председательствующий Щербаков объявил, что сегодня послушаем прозу, а потом уже поэзию и взглянул на меня: — А вы, девушка, как здесь?

— А я к вам приехала, из Серебрянска, хочу показать свои стихи и песни…

— Ну, что ж, раз из самого Серебрянска…Сюда, к нам, специально?

— Ну, да… — говорила я, и думала – уж не напрасно ли я сюда—то…

— Раз так, мы послушаем с удовольствием в конце вечера.

Я не беспокоилась, что это всё может затянуться – уж до одиннадцати-то вечера всё закончится, а в 00 часов у меня поезд домой – успею.

Но не тут-то было!

Щербаков сам читал свою прозу. Первый час читал. Второй час обсуждали. Третий час – решали текущие вопросы. На четвёртом часу встречи  вспомнили, что ещё стихи не читали, и кто-то обо мне заикнулся.

Я сразу решила начать с песни. Судя по возрасту присутствующих, петь мне надо было серьёзное, а впрочем, другого у меня тогда и не было. И – запела.

Женщины заплакали. Щербаков изучающее смотрел на меня. Улыбалась только одна черноглазая с заострёнными чертами лица женщина. Это была Светлана Шувалова.

— Да её надо в таком виде, как она сейчас есть – на телевидение – не выдержала сидящая в уголке востроносая пожилая дама.

И посыпались вопросы…

Я была счастлива, что вызвала интерес.

Пожилую даму звали Тамара Александровна Войналович. С ней мы обменялись адресами, и она дала мне слово, что с этих минут она берёт надо мной шефство. Потом мы ещё какое-то время разговаривали с оставшимися на чаепитие. И Светлана Шувалова, объединившись в идее шефства с Тамарой Александровной, пригласила мня к себе домой.

До поезда оставалось около двух часов, и отказывать в визите я не стала. Светлана подарила мне тогда два маленьких сборника стихов поэтесс, опубликованных отдельным изданием-приложением к Роман-газете, и это был самый ценный подарок, напоминающий мне и сейчас о нашем знакомстве и уже дружбе, растянувшейся на годы.

Но как же появилась на горизонте «Зелёная карета»?

Спустя два года я получила телеграмму от Войналович: «Срочно выезжай. Юбилей Зелёной кареты 10 февраля, в 17 школе». Ну, я и сорвалась. Приехала. Извиняющаяся Тамара Александровна огорошила меня уже с порога:

— Я ошиблась датой. Концерт только через неделю. Может, эту недельку у меня поживёшь?

Я понимала все желания духовно-одинокой женщины. Но остаться не могла – дома дети. К тому моменту у меня уже родился сын Павел, и за этот период произошли большие перемены, связанные со здоровьем.

Но через неделю поехала снова – настолько сильным было желание познакомиться с себеподобными, со своими. Я чувствовала себя гадким утёнком, и мне хотелось прилепиться душой к тем, кто тоже пишет песни…

Тамара Александровна взяла меня за руку и торжественно ввела в залу, где шла подготовка к концерту. На стенах висели плакаты, стенгазеты с фотографиями, было уже шумно из-за собирающихся зрителей. Перед  сценой стоял серьёзный мужчина лет сорока и, размашисто жестикулируя,  что-то объяснял худенькому парню с вздыбленным вихорком волос. Тамара Александровна подвела меня к ним и сказала: — Женя? Зинин? Здравствуй! Я — Тамара Александровна Войналович, ты учился вместе с моей дочерью, вспомнил?

— Тамара Александровна! – возопил Женя, но на лице его было написано «не помню».

— Чтобы не отвлекать сильно – сразу к делу: я привела поистине талант, это серебряный голосок, у неё свои песни, ты должен включить её в программу…

На лице  Жени был не просто обескураживающий вопрос или изумление от такой наглой просьбы – ведь, как можно без прослушивания…

Но я стояла такая красивая, в розовом бархатном платье до пят (я его упросила дать мне мою подругу), с гитарой в страшном брезентовом чехле, но – с умным выражением лица, и Женя сказал, повелевая худенькому парню:

— Включить в программу!

А потом началось всё, что продолжается и сейчас.

«Зелёная карета» — я рада, что ты есть в моей жизни. Ты везла меня не только по прямой дороге. Но ухабы, выбоины, рытвины мы преодолевали вместе. На какое-то время ты меня выкидывала из повозки, и я оставалась на дороге твоим брошенным ребёнком. Не оставляй меня больше. Я нужна тебе, так же, как и ты мне.

 

11 февраля 2009 года

ВЗГЛЯД ПРОХОЖЕГО

Очерковые заметки

Часть 1. Прогноз погоды

Алматинское лето длинное, но укоротить его могут поездки, например, в центральную Россию в конце августа, когда полоса дождей по всему фронту, как пообещал улыбающийся синоптик «Прогноза погоды»,  — событие вполне естественное. Вылетев из ночного +25, пришлось окунуться в московское +9, но это ни сколько не изменило намеченных планов.

Итак, первым по списку значился «Синий троллейбус».

— Как, вы не знаете что это такое? — удивлённо спрашивала я у прохожих около троллейбусной остановки рядом с гостиницей «Пекин». Но, видимо, холод и специфика мегаполиса не отражались радостью в лицах замороченных делами людей, и ровно по расписанию, в 11.45 – на остановке притормозил действительно Синий троллейбус. Улыбающиеся, светлые люди вывалились дружной гурьбой из него, и ведущая-вагоновожатая Татьяна Маталина пригласила, вжавшуюся от промозглости в воротники, кучку будущих пассажиров. В салоне на нас смотрели со стен троллейбуса фотолица Окуджавы, Кукина, Клячкина, Аграновича. За микрофонами восседали участники песенного маршрута – дружелюбные Христианова и Григорьев. Двери закрылись, и — поехали! Садовое кольцо, пролагая путь рассказами ведущей, как будто стало шире от шарахающихся, удивлённых, и уже привыкших за три года существования субботнего маршрута, прохожих, до чьих ушей доносились звуки песен из уже ставшего нашим, троллейбуса.

— Здесь проходил по своей ежедневной дороге от работы до дома и обратно Булат Шалвович, здесь, за поворотом вы можете увидеть угол дома, где завораживали собравшихся первые кухонные посиделки с участием Юрия Визбора…, — вещала Татьяна, и ей вторили песни исполнительского дуэта.

Песенный час пролетел незаметно, наполнив новыми впечатлениями, и энным количеством фотографий, сделанных из окна троллейбуса.

До следующего, мною запланированного мероприятия, оставалось пять часов, и прогулка по последнему дню московского августа ни сколько не мешала моим планам.

Александровский сад, библиотека им. Ленина, Красная площадь – всё стояло на своих местах, как и в прошлый мой приезд, и потому могло удивить только какой-либо новизной. И ею стали танцующие пары пенсионеров, не взирающие на моросящий дождь, и размеренно отчеканивающие на «раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три»…  Оркестрик дополнял духовыми звуками шелестящее ветками дерев пространство и как будто сильными долями тактов вкрапливался в раздуваемый напротив Вечный огонь.

Следующим пунктом уходящего дня было посещение бард-кафе «Гнездо глухаря». В программе — вечер памяти Юрия Визбора. Но моей задачей было не только насладиться творчеством, но и сравнить работу нашего алматинского бард-кафе и московского. Конечно, самым главным отличием было то, что мы арендуем лишь один день в неделю, что, несомненно, не идёт в сравнение с полностью предназначенным помещением для бард-концертов «Гнезда глухаря». Кого здесь только нет в программах – и московские авторы, и питерские, и авторы-исполнители зарубежные, и,  в нашем понимании, мэтры – Вадим и Валерий Мищуки, Михаил Кочетков, Вероника Долина, Александр Суханов, Сергей Матвеенко, Борис Кинер и Михаил Цитриняк, Тимур Шаов, и другие, не менее хорошие и любимые авторы.  Мы тоже имеем возможность пригласить любого, и приглашали уже – Алексея Иващенко, Алексея Брунова, поэта Ирину Алексееву, поэта и художника Александра Макаренкова, но, кроме гонорара, нам приходится оплачивать неблизкую дорогу, разделённую границей государств, и  эта внушительная сумма уже заглядывает в наши карманы – организаторов, т.к. никакими билетами не окупается. Но это детали. Атмосфера наших вечеров мне показалась более тёплой. У нас каждый четверг собирается до ста человек, из которых процентов шестьдесят завсегдатаев, и правила общения во время исполнения песен не нарушаются активным поеданием пищи и питием, что, напротив, бросилось в глаза в Гнезде. Но и это детали…

Вечер был информационно-интересен. Выступление Татьяны Визбор, внуков Юрия Визбора – Юрия младшего и Варвары, Дмитрия Антоновича Сухарева, Андрея Крамаренко и Юрия Рыкова – всё было настоящим, хотя уже и складывающимся в легенду. Надышавшись песнями прошлого века, мы вместе с любезно согласившейся проводить меня спутницей, отправились в сторону Киевского вокзала, делясь впечатлениями и особенностями воззрений на весь этот огромный мир под названием «авторская песня».

Промозглый ветер пытался внести свои коррективы, но изменить в худшую сторону наших ощущений не смог.

Часть 2. Всемирный БардТур-2008, или Тишина.

Как оказалось, в Коктебеле, действительно, всего две улицы, и заплутать среди них просто невозможно. Добравшись до места встречи, окунувшись в знакомства с организаторами Слёта – семьёй Аршиновых – Светланой, Стасом и их детьми, мне уже с первых минут показалось, что я почти  дома, среди своих.  Лакмусом на эти ощущения у меня с некоторых пор стала…тишина взглядов. Да, именно по ней я определяю наличие комфортности. Если мне легко молчать с человеком, значит он свой, если же что-то напрягает – значит, пойду я, пожалуй, куда-нибудь…

Вечерний концерт «Визитная карточка» мог дать единственную возможность, чтобы тебя услышали, и, ох, как не хотелось спеть что-то не то. Но так уж повелось с грушинского фестиваля, что моей визиткой стала хулиганская «Походка Люськи», да-да, та самая, которую Дмитрий Бикчентаев окрестил  без моего спросу Цыганочкой, а Эдуард Филь решил, что меня теперь можно переименовать в Люську. Но я уже привыкла к переименованиям, и ещё одно не могло испортить ни моей репутации, ни меня саму. Но вот несерьёзность песни настораживала, и я напросилась прочесть перед ней серьёзное стихотворение. Контраст был настолько явен, что я чувствовала, какая тишина создала тот самый комфорт среди слушающих. Так «Луговой клевер» и «Походка Люськи» стали моим самоопределением для участия в программах Слёта.

Стас предложил войти в Совет Слёта, а у меня и не было аргументов для отказа, и каждое утро мы обсуждали прошедший день, намечали планы для предстоящего.

Коктебельская земля знакома именем Максимилиана Волошина не только в литературной среде. Волошин был художником, краеведом, критиком и вдохновителем многих произведений художников, прозаиков и поэтов. Это благодаря ему мир узнал о Марине Цветаевой, ещё девятнадцатилетней девушкой приехавшей в Коктебель, но уже вступившей в пору Поэта. В его усадьбе гостили и подолгу жили Сергей Эфрон, Осип Мандельштам, художники К.Петров-Водкин и П.Кончаловский, Михаил Булгаков, Михаил Пришвин, А.М.Горький, Александр Грин, Илья Эринбург, Алексей Толстой…Бытует мнение, что сам Волошин не смог открыться в полный творческий рост из-за суеты вокруг его дома. Но ни в коей мере, ни одним намёком он не давал понять, что хотел бы уединения. Многие мои современники уже прочувствовали на себе, как влияет хорошая творческая обстановка на формирование творчества. Как много значит питающая умы среда. Как много можно сделать, когда рядом соратники. В свои институтские годы на филологическом факультете мне приходилось лишь заочно восторгаться атмосферой, созданной такой величиной, как Волошин. Но дальнейшие знакомства с личностями Евгения Курдакова, Евгения Зинина дали мне понять, что всё в наших руках и только от нас с вами зависит – враждой, завистью или творчеством мы наполним свою жизнь.

Концертные программы каждого дня были насыщены. Моё короткое выступление длиною всего в пятнадцать минут прошло уже во второй вечер. Так много хотелось сказать, и так мало было дано времени. Из-за волнения (которое, впрочем, присутствует всегда перед выступлением) спела не то, что планировала…И потом уже, анализируя, в сотый раз ругала себя, что надо бы найти время и скомпоновать 15-20 минутки с разным настроем, и не отступать от намеченного, не быть зависимой от взглядов слушателей, и не допускать оплошностей, ставя рядом песни одной тональности и однотипные рисунки аккомпанемента…  Приятствовали лишь слова Алексея Гомазкова и Юлии Зиганшиной, что это был глоток свежего воздуха.

Непременным пунктом моих планов было посещение могилы Максимилиана Волошина. И в этом мне очень помогли мои алматинские друзья – Сергей и Наталья Неверович. Они превратили своё путешествие в Коктебель в настоящее приключение, отмотав шесть тысяч восемьсот километров на автомобиле. Их младшие дети – Катя и Никита – были безумно счастливы, и каждый по-своему: Катя, потому что она, на границе своего пятилетнего возраста, ещё не осознавала что это такое, а Никита, потому что ему повезло продлить школьные каникулы почти на целый месяц. Купание в Чёрном море оказалось менее интересным, чем в чистом бассейне, поэтому дети остались на базе, а мы поехали посетить святое место.

Для своего вечного пристанища Максимилиан Волошин выбрал самую высокую возвышенность в окрестностях Коктебеля. Сюда он любил приходить при жизни, равно как сюда же любил приводить своих друзей. И перед смертью просил похоронить его именно здесь – на вершине горной гряды Кучук-Энишар, неподалёку от мыса Хамелеон, а ещё —  не сажать деревьев и цветов на могиле. Так уж повелось, что на могилу Волошина нужно приносить свитки со стихами и морскую гальку. Условность, но сколько в ней смысла. Как будто мысленным разговором с поэтом и просто человеком ты наполняешь эту тонкую полоску пространства, расположенную между небом и землёй. Природой созданный каменный диван располагает к молчаливому созерцанию. В этом природном кресле сидела Марина Цветаева…и Сам. А рассматривать отсюда было что! На уровне глаз – любопытные чайки, ниже – дороги, блуждающие по мелкосопочнику, а ещё ниже и до самого далёкого поля обозрения – море. Вот оно – бескрайнее, переходящее в дымку, и сливающееся с небом. Справа очень хорошо видна цивилизация курортного городка, а слева – заливы, пологие косы берегов, ещё не тронутые урбанизмом, и виноградные гряды, издали кажущиеся плюшевым ворсом, слегка вздыбленным над землёй.

Солнце начинало свое ежедневное отдаление, и мы спустились в город.

Зелёная зона Слёта бурлила дневными мероприятиями, и я успевала принять участие в концерте Светлого юмора, организованного Алёной и Гариком Лимоновыми. Но хотелось тишины, и, именно поэтому, я отделалась коротким четверостишием и таким же коротким четырёхстрочным собственным ответом на уже ставшую сериальной третьяковскую песню «Тюбик». Лимоновы сочли это очень удачным ходом, но мне просто хотелось тишины. В голове крутились стихи  Марины Цветаевой:

Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным чарам, —

Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни, растраченной даром,

И какой героический пыл

На случайную тень и на шорох…

И как сердце мне испепелил

Этот даром истраченный порох…

1913

 

и:

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я – поэт….

…разбросанным в пыли по магазинам

(где их никто не брал и не берёт!)

Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.

Коктебель, май 1913

А вечером мы вместе с Валерой Леонтьевым (не путайте этого хорошего барда из Казани с его однофамильцем!) вели концертную программу с участием замечательных бардов – Евгением Бачуриным, Морисом Синельниковым, Борисом и Галиной Вайханскими, Алексеем Морозовым, Екатериной Болдыревой. Были и сюрпризы, заранее приготовленные гупертал-генератором Слёта – Стасом Аршиновым. В этом день состоялось открытие фестиваля «Мамакабо» и почётные  гости фестиваля Роман Ланкин и Ирина Сурина наполнили вечернюю программу яркими голосами и несомненным профессионализмом. Провели мы этот вечер в форме достархана, покрывая головы всех выступающих тюбетейками и создавая обстановку домашнего уютного вечера.

Семь дней Слёта пролетели, как один. И сейчас, распаковывая эту спрессованность событий, её упругость, хочется не упустить самого главного. И, пожалуй, главным событием для меня стало тёплое знакомство, с тихим уютом взглядов с Александром Моисеевичем Городницким. Его слова в отношении моего творчества и его пожелания – это ли не благословение на творческую дорогу, в которой:

Когда-нибудь я выучу урок,

И научусь быть доброй, и устами

Твоими мне расскажет Бог

Что станет с музыкой и нами.

Когда-нибудь настанут времена,

И, восхищаясь слогом мирозданья,

Поможешь ли ты камни мне собрать,
Летящие к Икару вечной тайной.

Когда-нибудь… О, боже мой, когда?

Упрёками пронизанные на^/сквозь,

Над жизнью, как уставшая пчела,

Наполним мёдом жалящие краски.
И будем петь когда-нибудь, когда

Развеет ветер песню над долиной.

И будет, будет несказанно длинной

Нас всех заполнившая тишина.

Часть 3. Самовар, ружьё, тульский пряник и Ясная поляна.

От Коктебеля до Тулы мы ехали дружной певческой компанией, стянувшейся со всего состава поезда в купе последнего вагона. Всего сутки отделяли Чёрное море и столицу самоваров, ружей и тульских пряников. Здесь меня уже ждали к вечернему концерту, который состоялся во Дворце развития детского творчества. Добрые мои, гостеприимные туляки, если бы была у меня возможность отблагодарить вас по-настоящему, я бы…заказала золотой рыбке, чтобы минули вас проблемы, чтобы радовал вас каждый приходящий день, чтобы здоровье не убывало, а врачи, несмотря на это, получали хорошую зарплату, чтобы песни Оли Соловьёвой звучали не только на вашей городской площади, чтобы….

Пожалуй, это единственный город, из которого люди едут со знаковыми подарками. Для меня этими подарками стала экскурсия по городу с заездом в почти пригород – Ясную поляну.

День выдался солнечный. Ещё не тронутая желтизной и ветреными поклонами знаменитая берёзовая аллея гордо приветствовала гостей. Иначе и быть не могло, ведь ровно сто восемьдесят лет назад родился человечище, чьим именем гордится Ясная поляна – Лев Николаевич Толстой. Сюда, на поклон к писателю приехали со всех уголков мира – там и там слышалась иностранная речь. Дружелюбные рукопожатия и открытость улыбок, казалось, ещё больше освещали этот ясный день.

Писательские чтения открыл праправнук Владимир Ильич Толстой, ныне директор музея-усадьбы Ясной поляны. Говорить о своём великом прадеде ему приходится часто, но в речи не было и тени искусственности. Каждую фразу он выносил из глубины своего переживающего за всё происходящее сердца. И вторили ему выступавшие писатели, поэты и критики – Павел Васильевич Флоренский, Тимур Зульфикаров, Виктор Иванович Лихоносов, Виктор Потанин, Пётр Краснов, Алексей Варламов. И каждый говорил о писательской боли, недопочитаемости, недовостребованности творчества великого человека.

И вспомнилась мне «зелёная палочка», о которой я читала в детстве, и о которой накануне моего отъезда напомнил наш знаменитый земляк Валерий Фёдорович Михайлов. Заветная зелёная палочка, на которой написан секрет счастья жизни. Она где-то здесь зарыта братом Льва Николаевича, и отсюда, из этих мест раздаются теперь отголоски этого секрета:

— Надо жить по совести…

— Толстой – «косматый», «колючий» человек, его прямое обращение к совести делает его избирательным…

— Это писатель органического дара…

— Без ёрничества, почти каждым произведением он заглядывает в глубину себя и постоянно задаётся вопросом – зачем он это делает…

Зачем я пишу эти заметки? Мне хочется, чтобы читающие их захотели увидеть то, о чём я пишу – моими ли глазами, своими ли путешествиями, но непременно обращаясь к глубине смысла всего происходящего вокруг, ведь жизнь наполняет нас встречами не просто так, а ради более наполненного интересного завтрашнего дня. Пусть в этом «завтра» будет и степень познания, и удивление, и восхищение, и тогда обязательно найдётся место творчеству – в поэзии, музыке и просто взгляде прохожего.

Вета Ножкина, Алматы,

30 августа – 15 сентября 2008 года.