Архив рубрики: Дневник

Сегодня прочла у Натальи Лесцовой, из нашей группы ВЛК, по аннотации на фильм Сергея Мирошниченко «Река жизни»: «…главное-вот этот лес, куда можно пойти за грибами, да за ягодами, и песни: и частушки, и протяжные печальные, переданные прошедшими поколениями. Важна память. Важны могилы родителей. А не Канары, где жительница деревеньки не была и никогда не побывает. Ведь что такое Канары — маленький клочок суши в океане, ну очень любимый своими людьми, которые смогли донести эту любовь к своей земле до всего мира».

А ведь действительно – любовь нужно уметь донести. Закрытая в себе, не розданная – любовь ли это?

Смысл – это тень слова. В какую сторону она бросит блик, зависит не только от человека, обрамившего слово и расставившего его сородичей по своему разумению, но и от читателя, воспринявшего этот смысл, согласно своего мировоззрения.
Вот напишу я фразу: «Привет, друзья мои!», и читающий может расценить её двояко (или трояко?). Например…
Проснулся Читатель утром. За окном пасмурно, даже уже почти дождливо. А портьеру с вечера не закрыл – вот и наткнулся проснувшимся взглядом на прогноз слякоти и в настроении. Ведь кому спросонья хочется зреть эдакую неприятность? И, предположим, даже день выходной, и спешить никуда не надо. Но настроение – шлёп! – кляксой сметаны на пол, и даже кота нет. И вот подходит такой Читатель к столу своему письменному, или столику журнальному, или любому другому месту, где планшет или ноутбук его ждёт. Открывает. А там эта фраза. Читатель одного типа подумает: — Ну, привет!
А второй пофилософствует: — Ну, коли я – друг, то этот привет ко мне. А ежли я не друг вовсе? Но любопытство может и потянуть за собой до следующей фразы, а там, уж, как говаривается моей дщерью: «На вкус, на цвет фломастеры разные».
И в продолжение фразы читает следующее: «Благодаря моей очень хорошей знакомой, имя которой я не могу не указать – Лилии Калаус, которую отличает цепкость слова, умение восхитить эрудицией, и которая бросила клич на подписку на её пока ещё не изданную книгу, — я обкусала себе все костяшки пальцев, коря себя за то, что эта идея витала в воздухе – и она! Она её поймала. А я нет. И потому я снова буду искать самостоятельный выход к изданию своих книг, коих накопилось уже – в ладонях не удержать. И на подкорке крутится противоречие: «Надо ли их издавать…», и тут же – «Конечно, надо. Ты их писала, чтобы читали. Ты их писала, собирая опыт, часть своей жизни. Ты их написала. Издавай».
Живём мы в странное время. Издательствами называют себя типографии. Пишущий автор даже не может назваться писателем. Потому как он ещё не знает – кто он на самом деле. Опубликованные рассказы, повести в журналах – как-то и не счёт, потому что о тиражах и гонорарах этих изданий неловко говорить. У него нет ни издателя, ни читателя. Он окружен безысходностью. Потому как на издание нужны средства. На жизнь, во время которой ты пишешь, нужны элементарные средства. Но ты никому с этими проблемами не нужен.
Вот такая история получается, в которой за фразой «Привет, друзья мои!» напишешь эту строчку, и дальше уже опускаются руки, потому что можно написать любую ерунду, но не призыв к помощи. Потому как стыдно просить.
Перебарываю свой стыд с одной только целью – узнать, а кому интересно будет читать мои рассказы, повести, романы? И, подобно примеру Лили Калаус, объявляю подписку:
Кто готов приобрести мои книги:
«Небо на ниточке» — роман о проблемах больных раком.
«Потерянное имя» — приключенческий роман о поиске смысла жизни.
Сборник рассказов-реалий «Фломастеры для Тициана»
Книги для семейного чтения:
«Деревенские сказы Пропа» (повесть)
«Мулета для скрипки» (повесть)
«Жили-были куклы» (повесть)

По книге Сей-Сё Нагон «Записки у изголовья»

Песчинка, скатывающая тёка по вишнёвому шёлку густых чернил

двадцатого дня третьей луны.

Луна, и звёзды, и облака – удел любования юных и поэтов. Трепет Сэй-Сё Нагон волнует.

Окуная перо в чернила, открывает тайну. Воображаю, как румянятся алые её щёки.

Опускаются ниц ресницы, слегка дрожат уголки губ цвета вишни. Её дыхание — аромат

слов.

Читаю строки познания — купаюсь во времени. Пишет её тонкое пёрышко на моём сердце.

Не больно скребёт оно. Тянется каплями за пером. Высыхает веткой сакуры набухшего

шёлка.

Ты поспешно подумал, что идёшь вверх. Снежная гора тает, не дожидаясь, когда ты

достигнешь пика.

Печаль дождя намоет дорогу путнику. Свожу брови, изображая умный вид. Не

получается.

Нет сил отвратить лицо от улыбающихся красок рассвета. По спине холод дум о близкой

старости.

Постелю циновку. Напротив – круглая красная подушечка гостю. Послушаем музыку

тишины.

Уходит время. Время людей, творящих русское слово. Они завоёвывали свободу его. Отвоёвывали каждый звук его. У кого? У чего? У цивилизации.

Нам же, в этом отвоёванном пространстве, осталось – уберечь слово. Цивилизация подгребла под себя каждого. Но не стоит списывать на неё всё. Потому как в любом человеке есть совесть. Есть память. Есть вера.

Если ты – человек. А не «наёмный работник». Потому как совесть первого отличается от второго. А память и вера второго, что уж говорить – в подчинении.

Строить. Рубить. Резать. Рапортовать.

У свободы же остался только вой бабий, на песню похожий. Но кто на вой этот отзовётся, если всякая связь человека с человеком потеряна. Мы все стали оторванными от большой Земли. И связи, несмотря на технический прогресс, у человека с человеком, больше нет. Нет связи. Потому как разорвана она с прошлым. С памятью. С собственной совестью. И с верой.

Правда в нас втолковывается- втолковывается: «Вверх ногами живём». А не слышим её. Потом как уши настроены на ритм спешащей куда-то эпохи.

И в этом ритме читателя уже ни что не может привлечь. Слово для нынешнего читателя – пустота. Подобно той пустоте, в которую обратились обжитые в былые времена места. Потопленные места. Народ кинул, кто сам, кто вынужденно, житие своё, и подался в цивилизацию. Остался только ветер, несущий баляканные горловые звуки по-над этой народной жизнью.

Через реку, через его, твоё и моё детство, у Бога по краю… И дорог-то, несмотря на гегакилометры асфальта, не осталось – только тропки вдоль покосившихся заборов, ведущие на погост. А чуть влево, чуть вправо — грязь. И всё это – плата.

Сумеешь расплатиться?

Тогда скажи – какой совестливый поступок ты совершил? Не совершил ничего? Тогда ты не сможешь стать писателем. Это и есть завещание Валентина Распутина – совестливого писателя России. Ко всем долготерпимым взывающее.

Покойся с миром, Валентин Григорьевич.

Да будет жива память о слове твоём.

…Был 1985 год. Я работала в школе. Вместе с учителями математики, физики, химии, биологии, истории у нас зреет идея — проводить интегрированные уроки, на основе литературы. Т.е. костяк литературный, а всё, что в нём, раскрывается через перекрёстные темы гуманитарных и естественных предметов.  Подборку внеклассных произведений доверили мне. И в список неспроста попадает повесть Валентина Распутина «Век живи — век люби». Много споров было — «почему он?». Но я настояла. И тогда, и теперь уверена — мы не должны были пройти мимо этого писателя, трепетно несущего русское слово, которое зовёт, проникает и одаривает любовью.

В фильме режиссёра, сценариста и педагога Сергея Мирошниченко «Река жизни» — Валентин Григорьевич как будто в тени, но на первом плане — боль, пронесённая через его сердце, насквозь, навылет, через лужёную глотку и огрубевшую кожу на руках и лице его народа. И даже молчание Распутина говоряще. И даже тишина со сценами деревенского быта — кричаща, подобно русскому плачу: — Ой-да…

Пришло время выслать Володе письмо, которое я писала ему год назад. Письмо под названием «Чтобы что…».  Наболело. Нет сил терпеть его ложь по отношению ко мне. Доверие я потеряла к нему через его единственно близкого ему человека — его дочь, которая попросту решила присвоить себе то, что ей пока ещё не принадлежит. Прямо по Булгакову… что всех людей портит квартирный вопрос. Противно. Хочется сбежать на край света, чтобы не видеть и не слышать, не участвовать в делёжке нажитого ушедшим человеком. Неужели и после моего ухода будет твориться такое безумие…

А, может, это вокруг нас демоны летают? Пройдёт 40 дней и станет легче. И не надо искать виноватого. Надо жить дальше. Но надо что-то изменить. Главное, не наговорить друг другу невозвратного.

«Ищу уединение» — объявление в газету Вселенной.

— Будет тебе уединение. Навечно.

— Но…

— Ищешь? Получи!

А в остальном человек рождён на землю, чтобы соприкасаться, рассматривать, постигать «со»: сострадание, соучастие… Нет, местами надо поменять: вначале соучастие, а потом сострадание. А между ними – союз: от со-узы. А ещё между: состязание. Но все «со» начинаются с соприкосновения.

Ты прикоснёшься взглядом, слухом, а после, возможно, чувством.

Мы все «со».

— А если я не хочу быть «со»? Мне хочется понять – что такое «я»…

Любое «я» познаётся в сопоставлении. «Я» в «я» — не заглянуть. Рассмотреть разве? Ноги, руки, линии, складки, жилы. Внутри «я» — закрытый космос.

Чтобы распознать его – следует сверить несколько таких же, как ты, «я». Узнать реакцию других «я» на то, что ты уже испробовал, и сравнить.

Я – звук, я-дерево, я-река, я-трава, я-песок, я-рыба, я-птица, я-человек…

Я – познание, я-круг, я-книга, я-любовь, я-враг…

Я – вечер, я-весна, я-лодка, я-самолёт…

Я – не солнце, не ветер, не дождь, не…

Утро моего дня начинается с выбора роли «я». Каким мне быть – приходит от «со».

Если я вне «со» — я в замкнутом пространстве «я».

И если этот приход-уход осознанный, только для того, чтобы понять – что я не так сделала, чтобы жить наполнено и радоваться тому, что я: звук, дерево, река, трава, песок, рыба, птица, человек…

Отчего же так больно?

Умер человек. Грешил человек при жизни. И грехов своих не признал. Родные настояли, чтобы отпущение ему было у кровати болезной. Уходил тяжело – съедаемый изнутри. Но не признал грехов своих. И дитяте своему имя отца так и не открыл.
Мне-то за что – отмаливать грехи его?
Я этому человеку – никто.
Вторая жена её сына, во грехе рождённого.
А мучиться и совеститься – мне.
Она же на одре смертном призналась во злобе, что ненавидела меня все годы, что я разделила с её сыном.
Сорокоуст заказала. Отпели. Сейчас поедем на могилу – землю святую крестом посыпать со словами: «Святый Боже. Святый Крепкий. Святый Бессмертный. Помилуй нас».
Помилует. Потому как верую.
Но мужу – сыну её нет доверия. Он отвернётся от меня во имя дочери.
Потому нет сил оставаться.
А кто остаётся? «Святый Боже. Святый Крепкий. Святый Бессмертный. Помилуй нас».
Помилует.
Может, это и была моя миссия? Чтобы его к вере подвести. А дальше – всё в руках твоих, Господи.
«Святый Боже. Святый Крепкий. Святый Бессмертный. Помилуй нас».

УЛЫБКА РАЗБИТОГО СЕРДЦА
Неотправленное письмо к свекрови
(с эпилогом)

Нет, я не сошла с ума. Просто сегодня я задумалась о возрасте, а точнее – о старости. 
Об этом, возможно, я бы не размышляла ещё какое-то время. Но критическая масса накопилась — из разговоров с Мастером, из обсуждений с коллегами, из обстановки дома. Сегодня как-то по-особенному взглянула на свою тяжелобольную свекровь. Она с трудом поднимается с постели, с чьей-то помощью, и только по нужде. Она совсем мало ест, и совсем мало разговаривает. Её тело испещрено морщинами, даже ноги… Стало совсем маленьким личико. Вытянувшийся подбородок как будто подчёркивает впавшие щёки и поджатые губы. И глаза стали меньше. Я до сего дня думала, что наше зрение – это самый «расходуемый материал» в организме. Но оказалась не права. Зрение почти девяностолетней старушки вполне себе. То, что она ещё может делать – смотреть телевизор, и с укоризной поглядывать на нас, её окружающих. В доме царит мрак, скорбь. Ей больно видеть чью-либо даже лёгкую улыбку.
Старость подошла к ней так незаметно, что она не верит, что это возраст и болезнь уложили её в кровать. Она не признаёт случившееся, и обвиняет в этом всех вокруг. Даже телевизор. На предложение сына включить его, злится и бросает фразу: — Не хочу его, там все ходят… Издеваются надо мной.
Судьба поколения сегодняшних девяностолетних – это испытания голодным детством Великой отечественной войны. Это послевоенные лишения и трудности. Но это и радость обновлённых людей, строящих коммунизм. Она с энтузиазмом и верой в победу смотрела на жизнь. Красивой была по молодости, и, судя по фотографиям – пользовалась вниманием мужского пола. Но почему-то личная жизнь не сложилась. 
В последние годы она не пропускала ни одного важного политического события, критикуя начальников, отстаивая правоту народа, обливаясь сериальными слезами. Пытаюсь вспомнить её смеющейся или хотя бы улыбающейся…
Негодования и недовольства, копившиеся в ней годами, выплеснулись в последние месяцы наружу. Не такой хотела она прожить жизнь. Не так все вокруг всё делают. Не такой партии, как я, хотела она сыну. Проблемы свекровей и снох? Может быть…
— Но ваш сын любит меня…
— Какая любовь?! Придумки это всё – любовь… 
И я озадачилась – в чём причина её обозлённости? 
А как я буду себя вести, что я буду говорить на пороге своей жизни, если доживу до старости? И что значит для меня старость?
Опыт жизни – это наше богатство. Его не купишь в кредит, не скопишь на депозите. Он складывается из пёстрых событий, в которых ты определяешь своими ценностями то, что тебе дорого. 
Мои ценности – опыт наблюдений за людьми, их поступками. Мой опыт – это моё разбитое сердце. Не набитые на лбу шишки, а сердце. Я очень любила и люблю жизнь. И всё, что в ней происходило – встречи, расставания, даже ошибки – всё было сделано по любви.
Чувства способны видоизменяться и даже исчезать. Любовь же – если она есть, она навсегда. И это не любовь к единственному человеку. Это любовь к жизни. 
Чтобы ты ни делал, где бы ты не находился, в каком бы состоянии ты ни был – если ты любишь, всё будет настоящим, искренним. И усталый взгляд, и приготовленный подгоревший пирог, и мытьё окон перед дождём, и накрывание простынёю постели, и обнимания с уже взрослыми детьми, и поправление воротничка у мужа… Всё это и есть – любовь. 
Вот только она не сразу такая становится. Она впитала боль, страх, унижения. Она была растоптана чужими ногами и избита. Она много плакала в подушку. Она была зависима. Она была другой. Но её сердце осталось не обозлённым. Потому что в нём изначально жила любовь к жизни.
Знаешь, какая она – любовь?
Центр её – ты сам. А она вокруг – во всём, что создано самим же тобою. Она настолько могущественная и большая – что даже взглядом не охватить.
И если по-настоящему любишь, то любишь не себя в этом всём, а состояние окружающих людей, которых ты сделал счастливыми. В этом твоя польза для человечества. Хозяин любви – вершит работу, достойную кисти художника. 
Людей с любовью видно по взглядам. На их лицах нет отпечатка жадности, зависти, гнева, похоти, рвачества. В них – спокойствие и уверенность. Ведь уверенность – это твоя единственная вера. А вера и есть любовь.
Грань, когда ты выбирал — идти вслед за разрушением или созиданием, ненавидеть или прощать, лицемерить или быть искренним — очень тонкая. Ложь рушит сердце, и цементирует его, прорастая трещинами недовольства во взгляде. Поэтому-то и не получится сделать счастливыми всех. Надо, чтобы человек сам взрастил в себе любовь.
Я очень хочу, чтобы моё разбитое сердце в старости не спорило. И, чтобы не совершая лишних движений, оно могло из последних сил сделать самое простое – адресовать окружающим улыбку. 
Спасибо, дорогая свекровь, за эти откровения. Спасибо за сына – моего мужа. У меня есть ещё некоторое время, чтобы молиться за вашу улыбку.

* * *
Всё, что выше, датировано тринадцатым февраля. Сегодня, третье марта. Мы похоронили бабу Валю. В последний свой день на Земле, первый день весны, она была уже совсем малоподвижная. Ни голова, ни руки не принимали самостоятельного положения — только так, как их положат. Я сходила в церковь. А дома, после всех гигиенических процедур, я взяла её руку и… спела колыбельную. Потом и Володя посидел с мамой, «поговорил». Теперь уже все разговоры были односторонние. А потом… прошло часа два. Она, вдруг, подняла полусогнутую левую руку, и начала ею в воздухе вырисовывать уверенные круги — как будто танцевала или встречала кого-то. И на лице её благостно отразилась улыбка. 
Так она и ушла. 
Такой я и буду её помнить.

Раш, привет.

Володя вымотался психологически. Спать пошёл. Я тоже хотела пойти, но села читать твой рассказ.

Кое-что мне надо будет тебе ликбезом провести – по правильному форматированию. Меня-то приучили в газетах – где я журналистила. Не знаешь правил форматирования – не выдумывай свои – это о том, что не надо ставить лишних пробелов, лишних энтеров. Ну, это потом как-нибудь.

О рассказе.

Кое-какие предложения я подправила – там, где много рядом «был», «было», И «добавила» цвета и лёгкости в бытовую картинку разговора со свекровью. Это дало штрих семейного благополучия.

Рассказ ровненький, но мне видится не интересным. Ты можешь лучше!

Вначале я даже подумала, что это рассказ для семейного чтения, пока не встретился Он.

Название бесцветное. Замени!!!

Интрига рассказа в чём? Он весь – как сплошная экспозиция. Где кульминация?

С героиней НИЧЕГО не произошло. Какая она была вначале – заучка, такая и осталась. Значит, это не героиня, так – развивающаяся амёба. Закрути их разговор с этим, из прошлого. В конце концов, затащи её в постель к нему. А то она слишком правильная – не интересная. Ну, повздыхала в юности. Зачем ты им потом встречу вторую устроила? Для чего? Может, там им надо было переспать? И глаза у старшего на него похожи? Ведь она «вскоре» замуж вышла? Вот это я понимаю! И это тайна, которую она несёт, за которую мучается. Вот это может читателя держать, и заставлять переживать вместе с ней, или ненавидеть её.

Рассказ – это же короткая ёмкая сцена жизни. Он похож на маленький взрыв. Не важно чего – эмоций, движения души, здоровья, тела, взгляда. Знаешь, я бы даже сравнила его с закатом – в «Карашокы» пытаюсь сказать об этом.

Но… у каждого человека свой угол зрения на одну и ту же вещь. Возможно, я не права, и именно в таком виде рассказ будет интересен. А ещё (по себе знаю) — что бы тебе не сказали, ты всё равно сделаешь по-своему.  И по опыту знаю — при написании следующего произведения уже будешь думать о сказанном прежде.  Опыт — сын-сын-сын…

У женщин тоже бывает. Я о дружбе. Из-за своей нелюдимости, я обходила привязанности. Но они меня сами выбирали. Упиралась. Не подпускала. Пока напрочь не уверовалась, что я нужна не просто о шурах-мурах болтать. И вот тогда… Можно даже жить далеко друг от друга. Но я знаю – когда мне плохо, она всё бросит и прилетит из своего невского города. И я к ней – по первому зову. Ведь знаем, что это может стать последней встречей наяву. Я уже мысленно обустроила для неё комнату в нашем доме – там, куда собираюсь… Я хочу прожить остаток своей жизни рядом с человеком, которому доверяю безгранично. О чём говорим? Перетекаем друг в друга. Вот почти так, как здесь, с вами, Олег Олегович. В этом состоянии близкого допуска – мы не просто оголяемся друг перед другом, мы доверяем. Может быть, конечно, моя степень доверия слаба. Потому как глаза мои далеко, не видно по взгляду – как я говорю. И я завидую вам, там встречающимся, видящим взгляды друг друга. Но я благодарю вас за этот роман в письмах к вам всем. Я дорожу этим богатством. И уже каждого из группы люблю, доверяя себя, свои смыслы.

Что-то творится вокруг несоединимое. Пытаюсь разобраться – зачем мне дано это видеть, потому и села за эти записи.

Вечер. Вернулись домой после трудового дня. Сиделка «сдала» пост, переложив в уши мне и мужу Володе результаты событий, крутящиеся вот уже третий месяц вокруг лежащей больной свекрови. Врач приходил, в карточке отметку сделал, но рецепт выписывать не стал – полномочий у него нет. Приходите, говорит, в поликлинику к участковому, вот его расписание. И по расписанию наш участковый принимает в вечернее время.

— А вы кто? – спрашивает его Володя по телефону.

— Я дежурный.

— А почему участковый не пришёл?

— А он только в кабинете принимает.

Это у них новшество такое.

Как же у нас любят создавать видимость работы. По сути ведь, его приход необходим для помощи, для облегчения боли онкологической больной. Он же уже заведомо шёл с целью – просто посетить. Он сам-то догадывался, что выполняет безрезультатную работу?

Да и не работу даже. Работа – имеет корень иной.

На одном из последних приёмов онколога Володе были даны указания – вызывать терапевта для назначения не морфосодержащих препаратов.

А тут — колесо динамы, как вечный двигатель для создающих видимость работы. Крутится-вертится оно. Спицы бегают. Гайки перемещаются. И движется оно по проторенной дорожке вперёд. Куда вот только.

Посещение приёма врача в вечернее время влечёт за собой очень интересные последствия.

На рецепте нужно поставить печать в специальном кабинете и подпись заведующего. Никто из перечисленных находиться в поликлинике в вечерние часы приёма терапевта не будет – их рабочий день закончился. Впрочем, как и наш. Но кому-то из нас придётся на следующий день уходить со своей работы не менее, чем на четыре часа. Потому как препарат ещё приобрести надо в специализированной аптеке – на другом конце города. А ещё, если уж ты оказался в поликлинике – надо и у онколога, выстояв очередь, отметиться.

А у свекрови боли. Она не может уже показывать это в ощущениях. И, мысленно, я успокаиваю себя – как хорошо, что она уже не понимает всего происходящего.

Испытания на земле – это и есть ад.

Ад — общение с инстанциями, которые делают всё против счастья человека. Это не только поликлиники, это и всевозможные муниципальные службы, в которые не дозвониться, и которые приторно-«вежливо», под журчащее-раздражающую музычку просят и просят оставаться на линии, с обещаниям робота: «Все операторы заняты, вас непременно обслужат…». Это нетактичность с улыбкой на лице кассиров супермаркетов, «просящих» найти мелочь в кошельке. Это хамство служащих КСК, надлежаще не выполняющих своих прямых обязанностей, и если что-то делающих, то как бы наполовину, почти понарошку – мол, и так сойдёт. Это безнравственность учителей, делающих «добровольные» поборы за обучение. Это неприкрытая ложь государственных структур, контролирующих это. Это – ещё многое другое, что называется словом «бесчеловечность». Будь я имеющей отношение к законодательству, — ввела бы жестокое наказание службам за вредительство человеку, за лишение человека счастья.

Маска под именем Козьмы Пруткова в нелепой фразе «…хочешь быть счастливым – будь им» имела ввиду «то, что ты чувствуешь, зависит от тебя». Но чувствования с видимостью счастья сродни шизофренической улыбке на лице.

Однажды одна из ответственных работников мне заявила:

— Что вы так горячитесь? Врач на совещании…

— Уже тридцать минут врача нет на месте, — возмущаюсь я.

— Ждите. И радуйтесь тому, что вы получаете услуги бесплатно.

И тут я не выдержала:

— Это вы считаете, что я получаю их бесплатно! А на самом деле – вы залезли в карман государства, не выполняя своих прямых обязанностей, и вы залезли в мой карман – потому что я теряю самое дорогое — своё время.

На что последовал ожидаемый ответ:

— Ишь, умная нашлась! Выйди в коридор!

Задумываются ли люди о назначении своём? Не о профессии. О человеческом назначении?

Неужели кого-то могут устраивать подобные существования, в которых идёт облагораживание собственной территории, и только. Там, за этой территорией они могут выкинуть мусор, плюнуть, выругаться – что одно и то же.

Эх, человек-человек! Для чего ты родился? Задумайся! Может, хоть остаток жизни можно будет прожить, не гадя окружающим.

Соединила ли я несоединимое? Нет, не соединила. Связала нитью мысль с вами, читающими – и только. Писать, жалобиться куда-то в иное пространство жизни не буду – бесполезно. Жизнь держится на нас с вами – людях. Может, здесь, среди читающих будут те, кто поймёт – о чём это я. Всему остальному Бог судья.

ПИКТОГРАММА ПОТОМКАМ

Трилогия «Каци» Годфри Реджио подобна пиктограмме, адресованной потомкам. Возможно, и внеземным цивилизациям. И если древние люди наскальными рисунками сообщали остающимся о приобретённом опыте, о себе, то современный мир пишет письмо будущему, используя весь накопленный опыт.

Именно таким художественным штрихом, впитавшим секунды ритма, распределяющим размеренность и суету, чувства и смыслы,  изображён Гимн Земле.

Этот фильм, будто письмо Вселенскому разуму. Потому оно написано языком смысла, ритма и звука. Слова оказались не нужны. Слова – это выдумка человеков для общения между собой. Слова – это необходимость обратить внимание на себя. Слова – это выражение чувств. Да, это роскошь. Да, это сугубо межчеловеческая функция.  Слова, слова…

Грандиозна работа всей команды создателей фильма.

В нём спрессована жизнь.

В первой части «Койяанискаци» природную суть равнин и гор, воды и неба пытается подчинить себе человек. Разум человеческий, — которому в познании хочется испробовать всё, заглянув в самые потаённые, злонамеренные пространства, — вредит и ликует. И потому — напряжение, спешка опрокидывают в неминучие катастрофы.

Этот фильм – констатация. Он уже ответил на вопросы «как?», «зачем?» и даже «что будет?»: как уравновесить, как окутать степенностью, зачем человек вмешивается в природные процессы, что будет, если итогом будет взрыв?

И только хор человеческого разума, запечатлённый эхом, и только рисунки на скалах, и только…

Полнооркестровая насыщенность  с вокализом хора, сменяющаяся одиночным инструментом, как будто уравновешивает в пространстве и старость, и заторможенность, и скучающий взгляд. И опрокидывает в неминучие катастрофы, откидывая цивилизацию к языку скал. Или напоминая?

Композитор Филип Гласс гениально обрисовал звуком мировое пространство. Варьируя одиночество и массив, долгие целые длительности и суету коротких тридцать вторых. Гармонический минор – это тональность осознания, только он составляет впечатление полноценной картины мира. Мантра «Койяанискаци» повторяется и повторяется, закручивает, вращая вокруг тебя вселенную.

Сколько ты способен вынести, человек? На плечах. В сердце? Так ли уж важно – что ты несёшь? Наверно, более – куда несёшь? И – кому это надо?

Это вопросы второго фильма трилогии Годфри Реджио, под названием «Повакаци».

Идущий вспять – только тот, кто уже донёс свой груз. Мужчина, женщина, ребёнок – у каждого по жизни свой груз.

(В первой части слышались отголоски Свиридова, теперь – отчасти Равель). Монотонностью увеличивающегося ритма. Восстающим солнцем за облаками. Ветром.

Человек не подчиняет себе природную стихию, он приспосабливается к ней. В этом огромная разница между людьми с разными целями, разными уровнями достатка.

Наша общая жизнь (есть такое понятие, если ты ощущаешь себя частью большого механизма) пролегла от любопытства детских взглядов, в которых вечное проникновение в тайну. Вечное – потому как не вырваться им из этого постижения радости. Далее не вырваться. В ком-то уже просвечивает вселенское горе. У кого-то безразличие, даже на занудство ползающей по лицу мухи.

А во владении работа, рисовые поля, и — ноша. Тяжёлая ноша на плечах, в натруженных руках.

Только отшельники монахи уносят свою детскую мечту за стены храма.

Жизнь здесь замедлилась. Но замедлилось ли от этого всеобщее время?

Перенос-перевоз времени в пространство города – по-над: полётом. К величию, восторгам и радости. К достижениям. К властвованию.

И снова суета. Суета города, взглядов. Даже похоронная процессия – суетно. И молебен посреди дороги. Спешка машин, людей… секунд.

Нет – секунды остаются секундами. Это человек торопится их прожить, проиграть, отыграть, выиграть. Не получится. Как ни переворачивай, как ни крути… Ноша человека останется прежней. И в Зимбабве, и во Франции, и в Японии.

Хор скрипок на пиццикато. Зовущий тромбон. Высвечивающая дорогу валторна. Реприза. И снова – хор, зов, свет, молитва, и тянущая тоска. Может в ней, в этой тоске призыв: — Остановись, человек!? Груз свой скинь с плеч и посмотри вокруг и в себя. Об этом возвещает хор детских голосов финала.

Третья часть — «Накойкаци».

Плачущая виолончель ползёт звуком по разрушенным зданиям. И альт уносит дыхание метеоритных леонидов в океан. Текучее, строящееся проекцией из недр не^/что уже не похоже на творение людей. И потому лиц людей не рассмотреть. Обезличенность и есть стирание. Космическая пыль, преобразованная в сигнал «0101…», разбивает сущее на атомы, на волны инфразвуков, на кварки…

В исследованиях ли мозга человека, его внутреннем, потаённом – что есть того, что отличает от животного? Саморазвитие. Совершенствование. Сила воли. Выносливость. Разум.

Но не разумное ли соперничество ведёт к войнам? Не желание ли человека быть лучшим призывает уничтожать того, кто рядом? Нас много. Нас миллиарды. И у каждого – своё назначение на Земле. Но крик одиночки может быть и не услышан. Да и кому слышать? Убегающему жирафу? Зебрам? Косулям? Слонам?

На каком языке? На языке птиц? Рыб? Деревьев?

Человек – разрушитель наступает на природу. Ему важно властвовать над природой. Ему важно пользоваться. Прошли тысячи лет после вкушения яблока. Вкусы времён вынесли и яд, и сладость, и приторность. Ныне на вкус пробуется горечь. Поскольку всё отведано. А человеку мало. Разгорячённое познание требует насыщения, пресыщения.

И ничто уже нам не поможет в том, чтобы мир разумный стал миром, а мы – человеками. Ничто. Поздно. Уже не остановиться в центрифуге ускорившегося прогресса, который способна остановить только стихия, война или пандемия.

Но я остановлюсь. И задумаюсь: — Если всё так, какую проблему сможет решить моё слово?

Мне уютно в моём одиночестве. Я боюсь людей. Боюсь, что буду не по/нята. И потому мне легче спрятаться. Конечно, жду, когда позовут. Но не так, что села и жду. Работы много. Работы, которую сама себе придумала. А если, вдруг, позвали… счастье-то какое! И стараюсь не показывать порыва радости – «дождалась», но не получается, выплёскиваюсь, обрушиваюсь. Как голодный, накидываюсь на еду. А на меня ошарашенно смотрят, и мне ничего не остаётся, как пятиться назад, и снова скрываться за свою перегородку.
А в одиночестве мною созданный мир. Мой мир. Мне всё там понятно. И есть правила. Их создала сама, и потому мне легко им следовать. Но я наблюдаю за внешним миром. Анализирую. Поверхностно, конечно – только то, что на виду. Потому как внутрь тех миров мне не попасть.
Всё остальное – в рамках одиночества. Есть ли в нём страдания? А нетУ. Некогда.
И, вообще, что такое страдания? Упоение собою, несчастным? Некогда.
Успеть надо много.

Жёсткая к себе. Жёсткая к другим. Сердца, говорят, у таких нет. Страшный я человек получалась. Человек без любви страшен. Получается, вот она – находка: человек без любви находится под риском полного опустошения. И в этой пустоте не зарождается новая жизнь, в ней – зародыш антижизни. И этот зародыш растёт, увеличивается в размерах. В нём тоже есть клетки. Но они – злые клетки, злокачественные. Без любви.

Ложь чужую не изменишь. Любое вторжение в правду или ложь другого человека бессмысленно. Правда — она только с тобой, и в тебе. Как говорит моя взрослая дочь:- Пусть он/она врёт, я улыбнусь ей/ему, зачем мне свою карму портить, всё равно ей/ему я ничем помочь не смогу, пока он сам этого не захочет.

Христианско-документально-познавательный фильм Терренса Малика стал мне испытанием на выносливость. Сказать, что я получила эстетическое, художественное, моральное удовольствие от фильма – «нет».

Два часа восемнадцать минут я вымучивала себя разгадкой – «что мне здесь нужно рассмотреть»?

Возможно, увидь я этот фильм в сопливой юности – я бы взяла на заметку степень постижения взросления. Узнавание, познание себя через образ Джека и те ступени эмоционального и физического роста, которые суждено пройти всем…

И тема «Бога-отца» была бы в том возрасте принята по-другому.

Но не тема меня коробила в фильме – она-то ощутима и глубока. Но – форма. Нет, это не по мне.

И, пожалуй, всё ж таки по порядку ощущений.

Вуаль. Начало фильма даёт попытку режиссёра и сценариста показать тайну Иного. Операторская работа отлично передала нагнетение проникновения в тайну катастрофы создания мира. Но сюжетно, конфликтно завязка тягуча, как сладкая патока. Единичные реплики: «Душа моя… сын мой…. Услышь…» кроме улыбки и воспоминаний о детской страшилке «в чёрной-чёрной комнате….» ничего не приоткрыли.

Набор эмоциональных кнопок, которые выдают отзвуки, якобы, проникновения и скорби, в моей душе не работают на создание эстетических откликов.

И я размышляю: — Так зачерствела моя душа?

Не могу воспринимать ФОРМУ подачи данной темы. Перед глазами – адвентисты, пятидесятники, но не православные христиане. Поэтому ерошат нутро противоречия.

И соляное озеро, и пожирающее пламя, и взрыв в Космосе, и тёмный экран… Не верю! НЕ ВЕРЮ!

Я подвергаю анализу каждый миллиметр картины… А в висках стучит то, что я уже при просмотре фильмов христианского содержания испытывала: — А ты не думай, не анализируй, просто смотри, доверься…

Медитировать? Мимо. Блаженствовать, соединив пальцы в мудры и усевшись в позу йоги или Хоры? В хаосе красивостей я блуждаю… Наверное, заблуждаюсь.

Тридцать вторая минута фильма… Лес, ихтиозавр и ещё один наглый хвостатый…

Основное раздражение в том, что это мимо моих сегодняшних интересов.

Представляю себя школьником, которого силой загнали на неинтересную лекцию.

О, бедная бабочка, она уже больше не полетит!

Два кенгуру… в деревянной лодке (Ноя?). Два ребёнка. Ревность. Властвование. Собственничество. Ненависть.

О, да это фильм о воспитательных целях! Но для какой аудитории?

Для будущих родителей полезно. Но не для взрослых – им, вероятно, поздно.

Итак…какие чувства испытывает Джек? По порядку.

Материнская любовь. Защищённость. Познание. Территория чужого. Руководство. Подчинение приказам. Творчество. Правила. Знакомство с домом Бога.

Боль. Развлечение. Сокрытие. Манеры. Долг. Просвещение (Брамс). Навязывание авторитета («- Ты любишь отца?», и принуждение-ответ: «- Да, сэр…»).

Новая кожа подростка. Желание познать, исследовать, передразнить, быть как… Обращение к Господу с просьбой: — Чтобы я знал, где ты… Чтобы я не врал…

Страх: — Ты наблюдаешь за мной?

Церковная школа. Орган. Постижение звука и вдохновения. Принуждение (закрыть дверь пятьдесят раз).

Назидания: «Чтобы пробиться, надо быть безжалостным», «Не повторяй моих ошибок», «Пока ты сидишь и ждёшь – жизнь проходит».

Драться. Не перебивай. Перегиб. Сравнение поступков.

На девятой минуте второго часа всё ещё слежу за временем….

Симпатия. Влюблённость. Смерть сверстника.

«- Ты тоже умрёшь, мама?»

«- Зачем быть хорошим, если Ты Сам не такой?».

«- Сядь на самый краешек стула. Помолчи полчаса, если ничего не можешь сказать важного…» .

Перечить отцу. Страх. Радость в отсутствии надзора и дисциплины. Мать – с любовью. Умейте прощать. Враньё. Покрывательство. Воровство. Мучение непризнания совершённого. Инициация мужания. Постижение невозвращения.

Просьба к Богу: — Убей его. Пусть он умрёт.

Подставление себя опасности-испытанию, с вызовом: — Она любит меня (о матери)!

Нужда в любви.

Причинение боли другому. Постижение: «Всё, что нравится – делать нельзя».

Просить прощение. Признание слабости неудач.

И – наставительно: «делайте добро другим, удивляйтесь, надейтесь».

Вторая сюжетная линия: грот, путник, узкие врата.

И снова наставление: «храни нас, веди нас до конца времён».

Ей Богу – для меня этот фильм стал мучением.

И в муках резюмирую:

Постичь, познать и, после, удивить своим «прочтением» искушенного читателя или зрителя очень не просто. Но надеяться на это стоит, ведь мир так многогранен.

Я помню миллионы лет назад: Вселенная, раскрывшая объятья, меня – песчинку – обняла, как мать, и колыбельною качала, нянча…

Я: Умереть — значит уравновесить себя с жизнью. Исчерпать данный тебе запас слов и смыслов. Достичь абсолюта в земных категориях — любви, вере, счастье.

А потом исправила:

Умереть – возможно, уравновесить себя с жизнью? Исчерпать данный тебе запас слов и смыслов. Достичь абсолюта в земных категориях — любви, вере, счастье.

Каждый человек имеет свою точку абсолюта. Она может не совпадать с какими-то правилами, нормами, чьими-то принципами. Но уходит человек, и в этой точке ухода — его потолок, его абсолют любви, веры и счастья.
Для меня уход, несомненно, — освобождение. Хотелось бы, как мой дед: сто шесть ему было, баню затопил, накануне медвежатинки поел, стопочку принял, жене сказал: — Чистое исподнее подай. Помылся. Лёг на полок, и помер.
Вот только не в сто шесть — мне-то бы. И без тягот для близких — накануне. Но это всё процесс, равный задумке. А вот как по сценарию жизни получится — чего загадывать, только Ему ведомо.
Самой же — успеть бы ответить на все поставленные себе вопросы, и успеть все необходимые поправки сделать из того, что ещё пока можно изменить.
Но что бы мы о ней не писали — всё будет сослагательным наклонением. А, значит, выдумка.
Я знаю точно одно — самому умирать не так страшно, как ожидание смерти другого. Знаю, что говорю… Ещё не закончился критический период выживаемости по моему диагнозу, в котором я хочу попасть в одиннадцать процентов счастливчиков. А рядом уже два месяца тяжелобольная свекровь с тем же диагнозом, но уже четвёртая стадия. И у неё уже нет шанса даже на один процент… Ночью особенно страшно. Лежу и думаю: а какая она — смерть? А если она за ней придёт — я её увижу?…

«Двойная жизнь Вероники» режиссёра Кшиштофа Кеслёвского –  словно два измерения. Весь фильм подчинён законам двойной формулы. Мистическое полотно фильма пронизывает игла, ниткой тянущая за собой связь между двумя изображениями одной и другой стороны ткани. В эпиграфе фильма маленькая девочка-полька видит туман, значение которого зритель познает позже. А маленькая француженка рассматривает лист, две стороны которого – одна гладкая, с прожилками, а другая очень мягкая – смысл всей режиссёрской задумки.

В течение фильма идёт двойная жизнь не только героинь, но и звуков: дождь и звучание Мессы Данте «Рай», звуки восстания на площади и музыка в голове Вероники, смерть куклы и вторым планом – всё та же Месса. И когда звук становится единым – он настолько мощный, что сердце Вероники не выдерживает. Бельканто способны исполнять только вокалисты со здоровым сердцем — отголосок темы режиссера, намёком показанной в девятой серии «Декалога». И в «Декалоге» же, в 4-ой части упоминается  вымышленный персонаж Ван Ден Буденмайер, за псевдонимом которого скрывался композитор практически всех фильмов Кшиштофа Кеслевского – Прейснер Збигнев.

Его композиторская тема написана по «Божественной комедии» Данте. Это действительно божественная музыка, отразившаяся на лице героинь. Музыка – это ещё один персонаж фильма, лицо которого – во взглядах всех героев фильма, портретные постановочные кадры с которыми мастерски изящны.

Кукольник… Верониками тоже управляет Кукольник. Две их «копии» — одна на случай повреждения первой. Жертва. Всегда что-то отдаётся в жертву для спасения другого.

Мистика фильма передана в ощущениях обеих героинь, живущих в разных странах – Польше и Франции, и чувствующих, себя частью другой.

Тема «двойников» уже несёт на себе отпечаток мистики. В литературе это отражалось не раз. Муки Раскольникова и тайна Дориана Грэя, власть и бесправие раба и слуги, короля и шута, маскарадная маска и лицо… Два героя – два мира, пространство осознанного и бессознательного, жизни и смерти. Здесь же – зеркало и вода, сон и явь, правда и ложь, тело и душа.

Два плана, двузначимость. Но в двойственности «Двойной жизни Вероники» к загадке примешивается нечто метафизическое, на уровне третьей плоскости, пересекающей несколько двойственных. Душа польской Вероники взмывает над залом. И абсолютный страх, что её хоронят заживо – потому как комья земли падают на стеклянную крышку гроба, а зритель в это время находится по ту сторону земли – его засыпают в могиле. Не только эти кадры позволяют ощутить многомерность картины, окончание которой хочется ещё более расслоить.

…У кукольника оказался шнурок от нотной партитуры (он послан в письме французской Веронике), который наматывала на палец польская Вероника. Откуда? Шнурок «вторая» Вероника рассматривает на фоне кардиограммы сердца, где шнурок выпрямляется в ровную линию и после сворачивается гиперболой. А маленький прозрачный шарик, в котором мир-перевёртыш, и он появился в обоих мирах? Согбенная старуха тоже сопровождает и одну и другую героиню. А ещё обе Вероники имеют привычку водить колечком по веку… Кукольник всё знал? Это он всё придумал. Он пишет сказки и, теперь, роман. Его куклы оживают, и он живёт, подчиняясь законам творчества, повинуясь замыслу и неизбежному конфликту. И он же, кукольник, завязывает судьбу обеих Вероник на музыке.

Звук и Бог. Звук и исток Вселенной. Звук, — а он есть всегда и во всём материальном мире, — обязан достичь наивысшей точки высоты на фортиссимо, и именно там он взорвётся, чтобы рассыпаться, утихнуть. Это и есть амплитуда творчества. Без граней. Только так можно сохранить вдохновение. И любовь.

Диалог с Мастером

«Есть верующие, ищущие, неверующие и разочаровавшиеся. Мы все одинаковы, и мы все должны иметь шанс прожить счастливую жизнь. Это единственный способ добиться мира и гармонии. Это трудно, но возможно»

«Люди забывают о том, что на самом деле вера – это интимный, глубокий внутренний разговор, в котором ты говоришь: «Я существую и ты существуешь, и это чудо»»

«Я не могу избежать темной стороны человеческой натуры, так как прежде всего для меня важна достоверность происходящего, а в любом из нас есть и тёмное начало.Но я стараюсь всегда дать своим героям шанс. И я думаю, что любой художник, писатель, режиссёр не должен отбирать этот шанс у тех, к кому обращена его работа»

Размышляя над статьёй, я сформулировала свои правила жизни:

1. Вся наша жизнь, как и художественный процесс, строится на основных правилах, принесённых Моисеем от Бога. Но каждый человек, если он торит свою дорогу, должен иметь свои правила, сформулированные жизненным опытом.
2. За фигурой мастера есть его Мастер. Об этом нужно помнить. Ищи своего Мастера. Ведь пока у тебя нет Мастера — нет как будто и тебя, человек не может быть вылеплен из пустоты. Родители принесли тебя миру, окружение сделало твой характер, Всевышний делает твою душу, Мастер лепит и оттачивает твой образ мысли.
3. Причины различий и сходства между творческими работами закладываются в детстве будущего художника. То, что художник выносит на поверхность своего творчества – отражение очень личных внутренних проблем, переживаний, чужих отражений.
4. Конфликт всегда находится во взаимоотношении с верой. Есть гармония – нет конфликта.  Но если есть гармония с верой, тогда конфликт неизбежно возникает во взаимодействии с человеком, в котором отсутствует вера. В основе любого трения, любого действия лежит конфликт. Без конфликта жизнь равносильна смерти.
5. Нужно принять, что существование в жизни – это и есть главное чудо. Каждый обитатель жизни имеет право на счастье. Но распределяешь счастье не ты. Твоё счастье — это мера отношений правды и иллюзий.
6. Одна из задач художника — распознать назначение обитания планеты Земля в Космосе.
7. Моя жизнь — повествование. Правдоподобный рассказ жизни имеет абсолютно понятный читателю/зрителю психологический рисунок, который заключён в главной метафоре повествования. Мой выбор: у меня нет времени на иллюзии фантастики и неправдоподобия.
8. Не ограничиваться замкнутым пространством своего государства. Путешествовать. Наблюдать. Познавать. Описывать.
9. Уметь нести ответственность за созданный своими руками мир, питая сочувствие к «своим героям».
10. Не подражать. В выводах использовать свой багаж. Выполнять своё назначение.
11. Оставлять воздух, пространство для домысливаний.
12. Искренне быть.

Дочь сегодня призналась, что только теперь она начинает осознавать, как надо просчитывать на несколько шагов вперёд процесс воспитания…

Они там, далеко, на райском острове. Туда от нас только самолётом. Трёхлетняя внучка уже осмысленно смотрит в монитор. Но улавливается какое-то застревание, мне не видится прогресс. Может, сказывается, расстояние. Несомненно – иная культура накладывает отпечаток. В кафе она уже может сказать официанту на английском. Рисунки, аппликации на стенах – это всё да… но мыслительный процесс её проходит мимо меня.

Когда росли Стася и Пашка, мы разгадывали кроссворды, шарады, играли в логические игры. Результатом было – Стася составляла свои кроссворды для детской рубрики газеты «Устинка». Пашка сочинял истории, в которых соединял несоединимое. Это было забавно и, одновременно, необходимо. Например…

Намешает в придуманных сказках разных героев и такой винегрет получается. Как-то перед Новым годом это было, заходит на кухню, где я у плиты вожусь, и говорит мне:

— Мам, дай тесто на соль попробовать, — это он так всегда выцыганивал тесто.

Я ему – вот, мол, и мне помоги – не только пробуй, но и лепи пельмени.

А чтобы его рот делом занять, прошу:

— И сказку мне расскажи…

Отщипнул он в деловито кусочек теста, в рот положил, а в руках кругляшек теста стал разминать, прожевал, вздохнул и говорит:

— Нормально посолено… Ну, слушай… Жили-были три сына: КарлаСЫН, АндерСЫН и МэйСЫН…

Я аж чуть, было, вслух не прыснула, смех сдерживая. Но знаю, что нельзя открыто смеяться – у нас с сыном серьёзные отношения.

«Вот жешь,» — сама думаю, — «Интерсплетация! Карлсон и Андерсон – это понятно, по сказкам их знает. Да, впрочем, и Мэйсн понятно – вон, уже целый год по телеку сериал о нём».

— Какие ж имена-то ты им дал интересные! – восхищаюсь.

— Они ж все сыновья, — добавляет мой маленький рассказчик. Так вот, жили они были, и не знали, что у них брат есть — ЕльСЫН.

Я уже так живот смехом поджала – только сидя могу лепёшечки пельменные катать.

— Ну так вот…Собрал их отец…

— А отца-то как звали? — спрашиваю.

— Ну, как-как – Бог его звали!… И говорит им Бог — вот вам компас, за три дня найдите своего брата.

— Постой-постой, — я вмешиваюсь, — А с чего ты взял, что они братья?

— Все люди – братья… — ответствовал сын важно, подняв указательный палец кверху.

Тут в дверь позвонили. Друзья пришли. И уже при них сын сказку досказывать не стал. А я, как после не старалась, не удалось продолжения услышать, всё его уже на совсем другую историю уводило.

Вот все годы теперь и думаю – чем же та-то история могла закончиться?

А ещё он лепил из аппликационной глины чудные бюсты. Самые замечательные были – бюст Пушкина и «Человек поющий». Бюст Пушкина Стася как-то, полагаю — из ревности, разбила. А вот «Человек поющий», надеюсь, покажу Пашкиному сыну, или дочке, или и тому и другому – когда они будут.

Стася же отличалась умением рисовать, мастерить – рукодельница, одним словом. Самые ранние проявления её такого «рукотворчества» проявились очень рано: она заплетала в косички все верёвочки, ниточки. У бабушки была скатерть с бахромой, так эта бахрома вся была сплетена в косички. А однажды пятиметровый удлинитель превратился в в пятидесятисантиметровый. Это было шедевром! Удлинитель пришлось выбросить, но история осталась!

А ещё Пашка любил сочинять музыку. Сядет за фортепиано и катает-катает одни и те же созвучия. Десять, двадцать минут катает. А мы слушаем, с умными лицами. И прерывать нельзя, потому как Пашка в это время в творческом поиске и полёте находится…

Мда…Воспоминания – это не просто события. Это опыт. Он не всегда «сын ошибок трудных». Он – всегда балансирование между искренностью и ложью. Лжёшь самому себе – и получаешь в итоге ложь. Ведь жизнь человека – поле, которое только и знай, что засеивать и, после, урожай собирать.